Прежде всего крестьяне отмечали нетрудовой, по их мнению, характер занятий представителей коммунистической партии. «При царе крестьяне работали на помещиков, а при советской власти на коммунистов», — говорили в 1929 году крестьяне в Вологодском округе[406]. В том же духе значительно позже в 1937 году высказывался и колхозник П. Н. Ворошилов: «Вся власть и ее руководители занимаются обиранием мужиков. Нам надо из колхозов всем бежать. Коммунисты их понастроили, пусть и работают в них»[407]. В таком отношении к членам партии отражалось крестьянское понимание социальной справедливости. Уверенность в том, что партийные работники должны трудиться наравне с остальными крестьянами, встречается и в других документах. Жительница деревни Великий Двор Мосеевского сельсовета Тотемского района А. Ф. Малевинская, выступая перед односельчанами на собрании по коллективизации, заявила: «Пускай все партийные и служащие пойдут в коллективные хозяйства, в коммуну»[408]. О подобном отношении к себе со стороны крестьян писал в своем письме, адресованном И. В. Сталину, председатель колхоза «Ильич» Никольского сельсовета, член ВКП(б) П. К. Забродин. Суть дела состояла в том, что на одном из партийных собраний при обсуждении вопроса об «укреплении колхоза» парторг местной партийной ячейки обругал автора письма «всяко, больше ехать некуда» (очевидно, в лучшем стиле «партийной самокритики»), сказав, что он ничего не делает для укрепления колхоза. П. К. Забродин, доказывая, что он «все время в борьбе», описывал печальные для себя результаты этого инцидента: «Как коммунист опровергнут парторганизатором Чудиновым Василием Александровичем, колхозники только и говорят, пусть он поработает, а мы поработали»[409]. Похоже, односельчане относились к провалу автора письма с нескрываемым злорадством, относя его к числу новых эксплуататоров.
Хорошо согласуются с этим и циркулировавшие в деревнях слухи о праздной жизни московских коммунистов. Так, один из жителей деревни Лыченица Алферовского сельсовета, ссылаясь на то, что он недавно был в Москве и поэтому знает текущую политическую ситуацию, рассказывал крестьянам, собравшимся из окрестных деревень: «Сами коммунисты сидят во дворце и там им хорошо»[410]. Похожие разговоры были зафиксированы в 1932 году в Зиновьевском сельсовете Котласского района. Там жители села передавади друг другу «новость» о том, что «в центральной партии в Москве был пир. Затратили много денег, много старых коммунистов вышли из партии»[411]. Примечательно, что по отношению к досугу представителей партии крестьяне использовали слова «дворец» и «пир», которые в языке пропаганды прочно ассоциировались с укладом правящих кругов дореволюционной эпохи. Представление о сибаритстве политической элиты царских времен переносилось жителями села и на современную жизнь. Иногда к этому образу праздных коммунистов, живущих за счет эксплуатации труда крестьянства, добавлялись и мазохистские нотки. Крестьяне считали, что их намеренно мучают колхозами, лесозаготовками и прочими «радостями» социалистического труда. В 1933 году среди членов колхоза «Победа» распространялись листовки под названием «Кривецкая правда», в которых весьма нелестно говорилось о политике партии в деревне: «Работайте колхозники, а все равно подохнете с голоду. Большевики выстроили арку, чтобы на ней вешались голодные колхозники»[412]. Похожее отношение к коммунистической партии можно обнаружить и в анонимном письме, поступипившем в редакцию «Крестьянской газеты»: «…Смотришь из сельсовета приходит бумажка 5 п. мяса нужно платить большевикам, так коровы то и не продал на хлеб, надо бить на мясо, да отдавать большевикам. Посмотришь крестьянину петля, а живодерам барство», — писал неизвестный автор[413]. Парадоксально, но мотив издевательства партийных боссов над простым человеком можно обнаружить и в анекдоте о жизни рядового коммуниста. «Был в одной парторганизации один рядовой коммунист,
