Иначе относились жители села к зажиточным и бедняцким хозяйствам. Прежде всего обращает на себя внимание встречающееся порой расхождение между составом раскулаченных в первые годы сплошной коллективизации крестьян и теми, кого сами жители села сами уверенно считали кулаками. Так, в одном частном письме, адресованном брату-студенту, — источнике, сравнительно менее политически пристрастном, нежели «письма во власть» и документы политического контроля, мы читаем: «Митя, у нас в деревне раскулачены следующие: 1) Леня Анкиндюшков, 2) Федя Гришин, 3) Федор Гаврилов, 4) кулак Николай Михайлович, 5) Паша Блинов и выселены из домов все»[457] Рассматривая содержащуюся в письме социальную характеристику, следует учитывать, что ее автором был молодой человек, судя по письму, вполне благожелательно настроенный к идее колхозов. Последнее еще более подчеркивает различие в официальной и крестьянской трактовках кулачества. Сходная же мысль содержится и в письме С. А. Гусарина из Грязовецкого района в Рабоче-крестьянскую инспекцию, в котором просил исключить его отца из числа зажиточных. Доказывая незначительность торговых операций отца, С. А. Гусарин пишет, что при нэпе он «покупал корову-две и водил к кулаку д. Гора Матвею Сергееву. Последний давал рубля 4–5 прибыль»[458]. Таким образом, подразумевается, что сам отец автора письма, несмотря на мелкую торговлю, кулаком не считался. Крестьяне хорошо знали, к кому, по их мнению, действительно применима подобная дефиниция. И в этом нет ничего удивительного. В письмах-доносах рубежа 1920-х — 1930-х годов, где идет речь о подобного рода хозяйствах, совсем иначе характеризуются хозяйства крестьян-середняков. Таким является, например, описание коммерческой деятельности семейного клана Домниных из Харовского района. Автор письма Ф. А. Ануфриев следующим образом характеризует деятельность в годы нэпа одного из представителей этого семейства: «Этот [Николай Александрович Домнин. —
Бедняка в деревне севера практически повсеместно считали лодырем. В источниках подобная характеристика встречается столь часто, что дополнительная аргументация этого тезиса нам кажется излишней[461]. Властью такие характеристики оценивались как «кулацкие» и «антисоветские», однако они отражали восприятие деревенских реалий рядовым крестьянином, для которого бедняк был человеком, который не может и главное — не желает развивать свое хозяйство, интенсивному труду предпочитает пустое безделье. Помимо этого, в крестьянских оценках бедняков проскальзывают нотки снисходительного к ним отношения, как полузависимым, несамостоятельным хозяевам: «Ему нарезали покос, но он держится за кулака, дадут ему рюмку вина, а он что угодно для кулака сделает», «беднота в нашей деревне находится под влиянием кулаков»[462]. Такое отношение усугубляло понимание бедняка как неполноценного хозяина, а следовательно и неполноценного крестьянина. Таким образом, кулаками и бедняками крестьяне считали тех, кто при сохранении в большинстве своем черт крестьянской идентичности все же давали возможность увидеть некое пусть даже не столь значительное отклонение от ее норм. В основе этой градации лежали материальные факторы, однако трактуемые сквозь призму соответствия принципам необходимости личного труда на земле и хозяйственной самостоятельности, лежащих в основе крестьянского мировоззрения.
