Но через месяц я поняла, что просто физически больше не могу работать. Во-первых, я панически боялась всех, кто начинал мне угрожать, и ни слова не говоря, сразу же нажимала на тревожную кнопку. Вскоре меня знал весь ВОХР. Мои смены оказывались самыми «тревожными».
Впрочем, не лучше обстояло дело и с моими сменщиками. Один из них, тот самый дюжий парнишка, оказавшийся студентом, рассказал мне, что его не так давно пытались поджечь, закинули в ларек бутылку с зажигательной смесью, он сбил пламя курткой. В старой части города было еще больше наркоманов. Три минуты, положенные для приезда охраны, порой растягивались в часы. Но странное дело, через некоторые время я поняла, что нарываюсь на неприятности сама!
Словно организму не хватало того адреналина, который вырабатывался во время криминальных происшествий. Я вызывала огонь на себя, я не могла удержаться от этого, мне нравилось то щекочущее чувство опасности, которое возникало каждый раз, когда я препиралась с очередным наркоманом.
Мне ничего не стоило погасить агрессию обкурившегося или смертельно пьяного пацана улыбкой, ведь редко бывало так, чтобы женская улыбка не действовала на мужчину успокаивающе, однако я ловила себя на том, что злю покупателей специально, чтобы увидеть, как их лица начнут перекашиваться от злости, а когда они с ненавистью начинали трясти решетку, я, вдруг успокоившись, нажимала «тревожную» кнопку.
Через месяц я поняла, что работаю почти даром: Иван Иванович с честностью идиота платил налоги с зарплаты. Я подозревала, что он не хочет расплачиваться с продавцами «черным налом», потому что кладет его в карман. В самом деле, зачем отдавать другим то, что можно оставить себе?
Я пересчитала купюры, выданные кассиром, и поняла, что на месяц мне этого не хватит. Было от чего впасть в отчаяние. Куда мне идти? В завершение всего сам Иван Иванович весьма недвусмысленно стал намекать, что наши отношения надо бы продолжить в более интимной обстановке, например, съездить за город. Единственного человека, который мне посочувствовал, увидев в моих глазах безнадегу, избили у меня на глазах. Это был покупатель, подвыпивший мужчина лет сорока. Он покупал сигареты и обратил внимание на того, кто их подавал, то есть на меня.
– У вас такие грустные глаза, – сказал он.
Далее следовал набор банальностей, но я клюнула – поговорить мне было совсем не с кем, не с собой же разговаривать! Он все допытывался, как меня зовут, когда на него налетела группа подростков, и его утащили за ларек, бить. Я вызвала милицию. Милиция быстро задержала пацанов, однако мужичка этого так и не смогли найти, видать, все же ему повезло, и он сумел убежать. Подростки косились на меня, однако напасть на ларек так и не решились.
За эту ночь я вызывала милицию четыре раза. Чем больше человек боится, тем больше вероятность того, что его страхи сбудутся: теперь я сама была словно магнит для неприятностей.
«Ну не может ведь весь мир быть сумасшедшим! – я старалась рассуждать здраво, насколько могла. − Если мир – в норме, если он такой, как обычно, значит, что-то не в порядке со мной?»
Я вспомнила, как Леночка Вздорова бегала вместе с Ильей к бабке, как она старалась затащить к бабке меня, и в первый раз задумалась. Илья довольно суеверный человек, меня он, наверное, в то время сильно ненавидел, ведь я мешала его отношениям с Леночкой. Может, они что-то сделали, и теперь мне не везет?
Сама мысль была бредовой, однако состояние мое было таково, что я хваталась за соломинку. Большинство женщин обязательно знает адрес такой бабки, поэтому далеко ходить не надо было. Я расспросила сменщицу и отправилась по указанному адресу.
В двух словах я объяснила толстой, опрятной старушке, что меня не устраивает в жизни. Она покивала головой, провела меня на кухню, усадила на табурет, растопила воск и вылила его в воду над моей головой. После этого она посмотрела на образовавшийся узор и вдруг в голос завыла.
– Ой, да что же это они с тобой сделали! Ой, да до смертушки тебе осталося всего ничего! Да девять хомутов на тебя навешано! Да бедное ты мое дитятко!
Я с удивлением смотрела на бабку, соображая, подготовлен этот спектакль заранее или это экспромт. Впрочем, бабка быстро успокоилась.
– Ничего, все еще наверстаешь, снять это сложно, но я смогу.
Она попрыскала на меня водичкой, зажгла свечи, побормотала, крестя меня ими. Я с интересом наблюдала. Надо сказать, что я всегда относилась к этому скептически.
– Вы знаете, у меня еще одна неприятность, – промямлила я, следя взглядом за бабкиными быстрыми руками. – Меня достает хозяин ларька, в котором я работаю… Говорят, седина в бороду, бес в ребро.
Бабкины руки на мгновение замерли.
– Еще бы не доставать, – сказала она, – вон глаза—то какие… – потом вдруг наклонилась ко мне и, обдавая затхлой влажностью дыхания, зашептала. – А ты, кисонька, не теряйся, чего там. Старый конь борозды не испортит! Оно, может, и к лучшему.
