Саша с Сергеем согласно кивали. К кому они обращались, я не знаю, но с этого момента все проблемы с Плешивым закончились. Кабель больше никто не обрубал, и проблем с милицией тоже не было. Мне, правда, от этого легче не стало, потому что в тот самый момент, когда меня усаживали в машину отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, во мне что-то сломалось. Может, это можно назвать внутренней уверенностью в конечную справедливость мира, не знаю, но, по-моему, несмотря на все перипетии моей жизни, я до сих пор все же была уверена, что мир устроен гармонично, что добро побеждает зло, что преступники или, если хотите, грешники, если говорить об устройстве мира с религиозной точки зрения, будут наказаны. В момент, когда я встретилась глазами с Кордаковым, это последнее убеждение разбилось на мелкие кусочки, которые уже невозможно было склеить. Я всегда была пессимистом, но раньше я никогда не смогла бы поверить, что можно опуститься в убеждение, что все на свете плохо, настолько глубоко. Я с удивлением смотрела на Ольгу, которой, казалось, все было ни по чем. Она только напевала что-то себе под нос, подсчитывая по утрам выручку, да зубоскалила со сменщиками, отпуская им в ответ соленые шуточки. Она воспринимала мир, таким, каков он был, и не тужила по поводу того, что изменить его ей не под силу. Я так не могла. Я больше не ощущала себя нормальным человеком, как раньше я перестала ощущать себя женщиной. Этот случай лишний раз доказывал одно — несмотря на хорошую зарплату, я оставалась никем и ничем, уличным торговцем, которого не идентифицируют с человеком, которого даже не помнят в лицо. Сидя по ночам у прилавка, я ненавидела всех покупателей. Всех, кто был по ту сторону. Это было легко, потому что и они для меня не были людьми, я видела лишь их руки, они демонстрировали мне свои кольца, дорогие бумажники и перчатки. На запястьях поблескивали золотые часы, а в руках мелькали тысячи и миллионы… Я ненавидела холеные руки бизнесменок, с их кольцами и перстнями, с их длинными наращенными ногтями, раскрашенными всеми цветами радуги. Я ненавидела интеллигентные руки бизнесменов, их аккуратно подстриженные ногти, их безупречную белизну и чистоту. Я ненавидела руки работяг — покрытые порезами и следами мазута, с грязными ногтями, они судорожно мяли купюры, метались по прилавку, словно стараясь ухватить ускользающую удачу…
В те дни меня очень забавляли усилия всех без исключения людей определить своими собственными методами, настоящая водка продается в ларьке или поддельная. Покупатели смотрели через водку на свет, крутили бутылку, стараясь угадать ее крепость по количеству пузырьков, образующихся на дне закрученной воронки, они терли дно бутылки о ладонь, уверенные в том, что грязный ободок, появляющейся на коже — это результат того, что водка шла по конвейеру. Наверное, они считали, что конвейер — это такая лента из черной резины, которая оставляет черный след на всем, что к ней прикасалось. Они рассматривали пробки и подсчитывали полоски клея на этикетках, они приглядывались к акцизным маркам, которые только что появились, не подозревая, что знающий человек может приобрести хоть партию таких марок. Девяносто процентов водки, проходящей через ларек, было поддельной. Но документы были в порядке, все накладные и сертификаты качества в наличии, так что придраться было трудно. Наверное, даже работник водочного завода с трудом мог бы отличить поддельную водку от настоящей. Поддельную водку катали из качественного спирта в одном из поселков Ангарска. Миша и Женя уверяли, что эта водка лучше иркутской, «от нее голова не болит».
