- Ну, скажем, отрасль шлягерной продукции, эстрадное производство. Я понаблюдал, как немцы делали партитуры, послушал их в студии и, в общем, подстроился под эту манеру. Как правило, мне давали срочные работы. Утром получал задание, вечером должен был привезти партитуру. Платили хорошо. Так что отказом "Свободы" я не очень расстроился. Какая-то материальная обеспеченность у нас уже имелась. Кстати, о степени нашей обеспеченности. Один из старейших, уже в годах сотрудников "Свободы", некто Скаковский, с которым мы познакомились у Паничей, состоял в масонской ложе. Большой оригинал, да? Он увлекался музыкой и особенно восхищался Ларисой, тем, что она имеет здесь успех. В Мюнхене масонской ложе принадлежал один особнячок в районе Нимфенбургского дворца, и они искали, кому его сдать. Скаковский предложил нам. Почему речь зашла об этом? Аппетит приходит во время еды. Лариса уже мечтала об отдельном доме. Двухкомнатная квартира на Монтгеласштрассе, хотя и меньше по площади московской, меня вполне устраивала: ванна, туалет, кухня - комфорт другого уровня. Мы платили за нее четыреста пятьдесят марок. А за дом надо было выкладывать уже девятьсот марок в месяц. Разница! Я ведь опасался, что ситуация может измениться, пластинка не пойдет, еще что-то... Но Лариса меня уговорила. У нее прошла "на ура" программа с Ребровым, ее популярность набирала обороты.
В феврале 75-го года мы переехали в Нимфенбург, поселились в доме с садом. Там мы прожили самое длительное время - с 1975 по 1989 год. В феврале 88-го уже начали строить в Грюнвальде свой собственный дом... Ну что, Борис, двинем дальше?
- Как скажешь.
На вопрос, куда лежит наш путь, Эгил, промолчав, состроил мину, означавшую "не торопись вперед батьки в пекло". Мы медленно двигались в потоке машин, я чуток разомлел, после вина и жары хотелось спасительной прохлады.
- Температура в салоне регулируется,- угадал мои мысли Шварц,- опусти тот рычажок до нужного тебе градуса.
- Кондиционер?
- Да.
Действительно - в салоне заметно похолодало. Я снова как-то сорганизовался.
- Эта тихая улица, на которую мы сейчас сворачиваем, называется Эттингерштрассе.
- Эттингер... Эттингер...- припоминал я вслух что-то когда-то читанное, и наконец блеснул эрудицией: - Один из лучших учеников Фрейда, директор Берлинского медицинского института. Резидент НКВД в Германии. Организатор покушения на Троцкого. Уж не в честь ли него названа улица?
- Ты юморист, Борис, но, знаешь, в этом что-то есть.
Мы зарулили на стоянку, Эгил выключил двигатель.
- Конечный пункт нашего маршрута.
- То есть?
- В этом здании,- он показал на противоположную сторону улицы, где через распахнутые настежь ворота просматривалось утопавшее в зелени деревьев двухэтажное строение,- после войны размещался госпиталь. А потом всю территорию отдали в аренду американцам, и они оборудовали здесь радиостанцию "Свобода".
- Так вот оно, осиное гнездо дезинформации! - Изумлению моему не было предела.
- Да. И тут ваш покорный слуга отработал ровно двадцать лет.
- Ба-а! Расскажи-ка, расскажи-ка.
- Летом семьдесят пятого открылись наконец-то прибалтийские редакции, и с 1-го июля я стал штатным сотрудником "Свободы". Приятели мне говорили: "Ты, Шварц, в рубашке родился - к твоему приезду организовали латышскую редакцию".
Мои обязанности заключались в том, чтобы переводить материалы русского отдела. В то время все сотрудники работали на пишущих машинках. Я говорю: "Мне сначала нужно научиться печатать, потому что в СССР я такой работой не занимался". Но поскольку я пианист, то сразу "поставил" все пальцы на машинку. Мой коллега Валдис Крейцберг, работавший до того на "Голосе Америки", всю жизнь печатал только двумя пальцами. Правда, зато быстрее всех.
Программа передачи составлялась на полчаса, но шла два раза в течение часа. Такие блоки передавались в эфир ежедневно в семь утра, в семнадцать и в двадцать один час по латвийскому времени.
Рабочий день у нас был с девяти до пяти, с одним выходным. Воскресную передачу записывали в субботу. Отпуск - два месяца, благодаря чему я мог заниматься и с Ларисой.
- На станции было какое-то разделение труда?
- Мы с Валдисом сидели в кабинете вдвоем. Писали "передовые", готовили известия и выходили в эфир поочередно. Потом у нас развелись корреспонденты в Америке, Канаде, Англии, Австралии... Поступавшая информация за ночь обрабатывалась в спецотделе. В восемь утра приходил главный редактор и приносил стопку материалов на английском языке. В прибалтийских редакциях все, кроме меня, знали английский. Пришлось за счет станции посещать специальные курсы. Поэтому вначале я занимался только переводами с русского, писал какие-то политические обзоры по материалам эмиграции. У нас в 70-е годы обратная связь с Латвией оставляла желать лучшего, то есть почти не существовала, латышских диссидентов можно было пересчитать по пальцам.
- И что, ты сам говорил по микрофону?
- Довольно часто. Почти все пользовались псевдонимами. Только Панич и еще несколько человек выступали под своими именами.
- Голос Панича мне хорошо помнится.