- А я не хотел появляться в эфире как Шварц. В Латвии это неправильно бы поняли. Там ведь меня знали как музыканта и дирижера, а теперь извольте - журналист, поворот на 180 градусов. Для псевдонима я взял фамилию моей мамы - Суна, а имя - одной моей девушки в прошлом, Элмарс. Так и представлялся: "У микрофона Элмарс Суна".
- А как насчет психологической обстановки на станции? Тебе комфортно работалось?
- На "Свободе" трудились несколько сот человек советского происхождения, но мы с Ларой от этого контингента особого восторга не испытывали. Общались лишь с узким кругом людей из близкого нам артистического мира. Дружили с Иланой Махлис, дочерью певца Александровича. В Москве она окончила иняз. Была в Израиле, перебралась сюда, работала в отделе новостей "Свободы". По-моему, она и сейчас там трудится. Ее муж Леонид Махлис тоже не вылезал из эфира. Сначала выступал как диктор, у него красивый баритон, потом выбился в обозреватели.
Плотно общались с Паничами, они работали в русской редакции. Юлиан бывший актер, он читал новости, почти как Качалов - с чувством, с толком, с расстановкой. Это руководству не особо нравилось. Жена Панича выплескивала нам обиды: они оба артисты, текст подают высокопрофессионально, по-актерски, а рядом какая-то самодеятельность, двух слов связать не могут - и притом дослужились до больших должностей, поучают, как следует новости читать.
В латышской редакции работали всего пять-шесть человек, такая маленькая сплоченная семейка. И то меня поучали, что я неправильно говорю. "У тебя, Эгил, латышский язык не натуральный, советизированный".
Что меня поразило вначале, так это допотопная - даже по моим понятиям выходца из СССР - аппаратура. Передачи записывались на магнитофонах "Ампекс" времен еще Второй мировой войны. "А нам другой и не надо,отвечали мне,- все равно Советы глушат". Зачем тогда, спрашивается, вообще выходить в эфир? В Советском Союзе тоже использовалось отсталое техническое снаряжение. Но меня так воспитали, что любую работу я старался довести до ума, до максимально возможного качества.
"Ампексы" не сразу давали ровный звук, лента шла с раскачкой. Когда наш хохол Федя толстым пальцем нажимал кнопки, магнитофон поначалу "плыл". Я ему советую: "Ты пусти сперва ленту, а уж потом нажимай вторую кнопку с "позывными". А то звук получайся смазанным. Они мне выражали недовольство: "Мы тут двадцать лет без тебя работали, и никто не жаловался, а теперь какой-то новоиспеченный латыш-умник появился. Ты лучше говорить правильно научись". Я, разумеется, не доходил до крайностей, не обострял отношения, как когда-то со Швейником.
- Советских шпионов у вас, случаем, не разоблачали? Или они на станции, ты считаешь, не водились?
- Интересно, что все эти годы там действительно работал один настоящий шпион из России - Дмитрий Туманов. Как журналист он себя сильно не проявил, но был такой обаятельный, культурный, общительный. Коньячок в буфете попивал. И поднялся по служебной лестнице до заместителя руководителя русской редакции. Все же ему не повезло, потому что в горбачевскую перестройку его отозвали. В один прекрасный день он просто не вышел на работу, исчез, растворился. А через несколько недель всплыл в Москве, опубликовал разоблачительную статью, выступил по телевидению. Но я не думаю, что он на станции вообще шпионил. Там и шпионить-то особенно нечего...
- И как закончилась твоя эпопея со "Свободой"?
- После развала СССР и всего соцлагеря американцы в 1995 году передислоцировали радиостанцию в Прагу. Кто захотел, переехал работать туда. А у меня как раз подошел возраст и после 20 лет службы я ушел на пенсию.
- А что сейчас находится здесь?
- Понятия не имею. Какая-то фирма, наверное... Так, едем домой. Забираем Лару и где-нибудь поужинаем.
- Айн момент. Я хотел бы взглянуть на идеологическое логово врага.
- Давай, только не задерживайся.
Я вышел из машины и направился вдоль белой каменной стены. У распахнутых ворот остановился. Внутрь двора заходить было почему-то страшновато. Да и что я там увижу? Непритязательное по архитектуре здание действительно напоминало нечто вроде госпиталя. У подъезда машина, беседуют какие-то люди. Ничего занимательного.
Я повернул назад. Надо же, если лет этак двадцать назад кто-нибудь из советских агентов засек меня у этих ворот, то я наверняка долго бы потом отмывался от всяких "зачем" и "почему". А то, может, и сразу попал бы в разряд диссидентов.
- Как, Борис, экскурсия?
- Очень содержательная. Я доволен.
- Тогда в путь.
Часы показывали почти шесть вечера. Когда мы объявились дома, Лариса разговаривала с кем-то по телефону. В синем пиджаке и белой облегавшей бедра юбке она выглядела весьма элегантно. Увидев нас, она тут же прервала разговор.
- Ну ладно, созвонимся. Они наконец-то пришли... Ага. Целую.
- С кем это ты?
- Да с Гуткиной.
Супруги заговорили между собой по-немецки, но по выражению лиц я понял, что ничего особенного не произошло - обычный обмен дневной информацией.
Проверив работу туалетов, мы опять уселись в машину. Веселая жизнь!