- А что, собственно, случилось? Мы разве не имеем право уволиться по собственному желанию?
- Имеете, имеете. Но что случилось? Ни с того ни с сего. Может быть, мы в чем-то провинились перед вами? Или, быть может, вы чего-то хотите? Скажите. С нами можно говорить на любые темы.
Шварц заподозрил, что кадровик уже знал об их вызове в Израиль: "Но коль напрямую не говорит, то и мы промолчим".
- Все нормально, у нас претензий нет.
- Тогда почему? И куда вы пойдете?
- В другую филармонию.
- А мы вам не угодили?.. Смотрите, Эгил Яковлевич, не пришлось бы потом жалеть.
Шварц пожал плечами.
- Хорошо,- после некоторого раздумья произнес кадровик.- Мы вас отпустим, раз вы так рветесь в "другую филармонию". Но при одном условии. Вы сделаете еще одну поездку. Пришла срочная заявка на вас, и мы людям уже обещали.
- И куда ехать?
- В Воркуту.
Прозвучало это так, что у Шварца екнуло сердце. Вот откуда приходят последние "заявки". Мелькнула мысль: туда билет дадут немедленно, а когда оттуда? Может, никогда?
- В Воркуту,- повторил кадровик,- ну и в близлежащие райцентры.
- Надолго?
- Пустяки. Недели на две. А потом свободны как птицы.
Полмесяца в ледяных просторах Коми АССР - не для слабонервных перед сладостно-желанным отъездом на Запад. Отказаться - это, может быть, еще хуже, чем согласиться, лучше не дразнить собак...
Мондрус приняла новость стоически. Значит, так угодно судьбе. Она беспокоилась только за Дизика: как бы он не околел в Заполярье. Люся Дороднова сшила пудельку шерстяные тапочки. И не напрасно - мороз в Воркуте достигал отметки ниже 40 градусов. А Шварц, ступив на промерзшую и звенящую как сталь землю, подумал: "Ну вот, и я иду по костям погибших здесь латышей".
Местная пресса писала в те дни: "Этой встречи воркутинские любители песни ждали с нетерпением, когда рекламные щиты сообщили о приезде в наш город молодой популярной певицы Ларисы Мондрус. Кассы Домов культуры и клубов брали, как говорится, с боем.
Состоялись первые выступления Ларисы Мондрус и ансамбля, руководимого Э. Шварцем, в поселковых Домах культуры шахт "Северной", "Октябрьской", во Дворце культуры шахтеров и строителей.
Об эстрадных мастерах сцены, таких, как Лариса Мондрус, писать очень сложно хотя бы уже потому, что она очень популярна и любима в народе. Где найти те слова, которые могли бы раскрыть какие-то дополнительные качества артистки? Ведь уже одно упоминание ее имени говорит о многих песнях, которые она исполняла и которым дала настоящую песенную жизнь..."
Это последняя в Союзе рецензия на выступление артистки. Дальше последует только забвение.
6 декабря 1972 года Лариса Мондрус и Эгил Шварц были уволены из "Москонцерта".
- Очень жалко, ребята, что вы уезжаете,- сказала на прощание Галя Перлина,- но я вас понимаю.
Больше никто теплых слов в "Москонцерте" им не сказал.
Прослышав о неожиданном уходе Мондрус из "Москонцерта", пришел в гости Паша Леонидов со своим зятем Днепровым. Оказалось, они тоже строили планы своего отъезда. Их последние песни, которые сочинялись пачками, были уже пропитаны духом эмигрантской ностальгии. Паша все спрашивал: "Ну, Эгил, как ты считаешь, мы там не пропадем с такими головами?" Шварц не знал, что сказать приятелю. Как и не знал ответа на вопрос, чем он сам там будет заниматься, потому что по большому счету рассчитывал только на голос Ларисы. Леонидов и Днепров собирались заниматься своим творчеством, ориентируясь исключительно на эмиграцию. Это была распространенная ошибка "количественного характера", так как этого творчества хватало ровно на одно турне по русскоязычным колониям, но никак не на каждодневный заработок. Впрочем, предвидеть такую перспективу было еще сложно, опыта никто не имел.
Расставшись с "Москонцертом", Мондрус с мужем подали документы в ОВИР. Любопытная деталь. В "легенде", подававшейся вместе с другими бумагами, требовалось указать родственника, приславшего вызов, и заодно подтвердить каким-то образом (например, письмами) его существование. Шварц указал, что в Израиль их вызывает его старый больной дядя. Эгил заранее условился с Высоцким, чтобы ему написал кто-нибудь по фамилии Шварц. Каково же было его удивление, когда вскоре после вызова он подучил еще и весточку от некоего Шварца. Тот писал "племяннику", что собирается... поступать в вуз. Такой ляп! "Старый больной дядя" - и вдруг поступает в институт. К счастью, "органы", опекавшие Мондрус, не заметили (или сделали вид, что не заметили) этой нестыковки. Во всяком случае, никакой негативной реакции не последовало.