Она в третий раз прокрутила пластинку с инструкциями.
Бабич глухо сказал.
— Десять минут прошло.
Лариса встала посмотрела в сторону Шамарина. Он взглядом с ней не встретился, но ей было понятно, что он в курсе — она уже готова. Теперь, главное не глянуть в собачьи глаза Бабича. Вообще, кто бы мог подумать, что он возымеет такие права на ее самоощущение. Радовался бы, что вообще допущен…
Взгляды их все–таки встретились.
Он смотрел еще несчастнее, чем она могла представить. Больная, брошенная, голодная собака.
— Мне тебя подождать?
Лариса резко развернулась и резко пошла в сторону от стола. Тихо шептала про себя «скотина». На Бабича она была сейчас более зла, чем на Шамарина.
Четвертый кабинет не был специально подготовленным будуаром, как ей представлялось. Канцелярский стол, кресло на винте, два стула у стены, карта СССР, шкаф с картонными папками. Конечно, какой–нибудь разврат можно развернуть на любой территории, но все же хотелось бы… а, юбиляр принимал решение в состоянии цейтнота.
Лариса села в кресло. Огляделась. Ключ в двери есть. Ну, хоть что–то.
Прислушалась.
Пока никаких шагов по коридору.
Вдруг по телу пробежала сильная нервная искра и разразилась сильным смешком. Она вспомнила гродненское общежитие. Сиди, и жди. Отдалась, так отдалась. Повторная потеря девственности. Тогда физической, теперь… как бы это назвать? Впервые она сойдется с мужчиной без малейшего и мимолетнейшего влечения. Исключительно, по делу! По важнейшему, для очень многих людей важному делу. Сколько она сможет сделать полезного, когда и если… Если бы сейчас здесь на стене висел портрет Ленина, он бы имел полнейше право крикнуть ей — политическая проститутка! Эта мысль не уязвила ее, а как бы пихнула в бок веселым локтем. Чего, мол, сидишь, еще дел пять полных куч.
Телефон.
Лариса набрала номер шефа. Услышала его разрушенный как Брестская крепость голос.
— Михаил Михайлович, завтра в одиннадцать я у вас с машиной.
— Лариса…
— Все, можете считать себя депутатом. Главные глыбы отвалены, осталась мелкая, хотя, признаться, и не очень приятная работенка.
— Лариса…
— Больше я не отнимаю у вас времени, отдыхайте перед завтрашним. Хотя там что, одна подпись, короткая беседа с одним человеком.
Михаил Михайлович вздохнул так, будто у него было не две, а как минимум шестнадцать ноздрей.
Лариса положила трубку. Положила ладони на полировку стола. Так. И снова прислушалась.
Шагов все еще не было.
Невозможно было ни о чем не думать. Более того, невозможно было не думать об отвратительности предстоящего любовника. Переживания всех дев, насильственно выданных по расчету родителей, зашевелились в ней. Все «Неравные браки», все «Анны на шее», «я в торги не вступаю». Школьное образование, как эскалатор в метро выдавало из под сознания новые ассоциации. Зоя, Космодемьянская Зоя. Умри, но ничего не дай без любви!
Нервно, некрасиво гыгыкнула, в ответ на непреднамеренный каламбур, зажала рукою рот.
Может, удастся все обратить в шутку? Но она понимала, что ничего в шутку обратить не удастся.
Бородавчатый столоначальник не менее неумолим, чем тот зоин фашист. Обречена!
Почему–то ощущать себя жертвой было переносимее, чем героиней. Что делать, когда ничего нельзя поделать?! Смиряешься, и почти сладко в том месте, где предполагается наличие гордости.
Да, где же он?!
Скорее бы отстреляться. Унижение было уже пережито многими способами, оставалась одна лишь физиологическая грязь.
Сколько прошло времени?
Такова всегдашняя женская доля — ждать.
Мужа с работы, сына с фронта, насильника и того приходится ждать от валтасарова стола.
А, может быть, на радостях налакается. Шестьдесят лет шакалу. Какие из них насильники в такие годы, да еще налитые коньяком!
А вдруг вообще не придет?
А вот с этой стороны ситуацию, мы не рассматривали.
Даже мороз по коже.
Да, нет, десять лет добивался, а теперь соскочит? И ведь не жениться же ему тут надо. Всего–то сорвать цветок. Опять из горла вырвался грубый смешок.
Да, нет, и в самом деле, сколько можно ждать.
Поглядела на часы.
Однако!
Возмутиться или испугаться не успела.
Шаги.
Кто–то приближался.
Лариса села в кресло, быстро закурила, чтобы добавить себе ощущения независимости. Табачный дым как бы драпирует откровенность ситуации.
Шаги были осторожные, можно даже сказать, неуверенные. Юбиляр боится, что его заметят? Кста–ати, ведь и в голову не пришло — а может, он тут с какой–то своей постоянной самкой?! Жена, любовница, секретарша! Пусть, тварь, выворачивается! Тем лучше, все пройдет максимально быстро.
Остановился у самой двери. Наверно, оглядывается, не подсматривает ли кто.
Дверь отворилась, и внутрь заглянул Бабич. Лариса аж подскочила на месте.
— Тебе чего?! — Страшно прошипела она. Ей сейчас было ну совсем не до страданий юнца.
— Все уехали.
Она резко вскочила. Первая мысль была — в погоню! Конечно, в следующую секунду осеклась.
— Я стоял у входа, видел как он садился в машину.
В коридоре снова послышались шаги — уборщица звякает ведром.
— Нам тоже пора.
Из дому позвонила юбиляру.
— Вы испугались монсеньер, или просто обстоятельства оказались сильнее вас?
