Последний экзамен у Хелен был в четверг, а у меня на следующий день. Сразу после экзамена она отправилась с подружками в паб и, когда я вышел из библиотеки, где целый день корпел над учебниками, уже направлялась домой. Я подхватил ее под руку, заметив, что она неуверенно держится на ногах, улыбается и что-то напевает себе под нос.
— Колин! — воскликнула Хелен. — Все кончилось. Здорово, правда?
— Для меня еще нет. Завтра экзамен по физике.
— Пф-ф-ф… физика!
Она взмахнула сумкой, и мы пошли в сторону переулка. После того происшествия в начале зимы мы ходили там вдвоем почти каждый день, но ни разу не заговаривали на эту тему. Однако сегодня мне показалось, будто она слегка поколебалась перед поворотом в переулок, хотя над головой ярко светило солнце.
До Хелен я никогда не чувствовал себя уверенно в обществе девушек, и потребовались многие месяцы улыбок и разговоров, чтобы между нами установились доверительные отношения. Но в последние жаркие летние недели, полные напряженной учебы, я вдруг начал задумываться — неужели я ей нравлюсь? Однажды возникнув, мысль эта больше меня не покидала, и я стал воспринимать все ее слова, мелкие замечания и улыбки как попытки со мной заигрывать.
Я совершенно не разбирался в сложных отношениях между полами — в позах девушек, их движениях и жестах. Я знал лишь одно: понять, нравишься ли ты кому-то, можно по его поведению в твоем присутствии.
Для Хелен это был последний школьный день. Экзамены закончились, и теперь она могла провести остаток лета, загорая и бегая по магазинам, путешествуя с родителями и развлекаясь по вечерам с подружками. Сегодня мы в последний раз вместе идем домой, и сегодня мой последний шанс решить, что делать дальше.
— Позвони мне, — сказала она. — Можем встретиться, если захочешь.
— Или ты мне позвони, — ответил я, уже зная, что делать этого она не станет.
— Напиши свой номер на моей сумке, — сказала она, нашарив в холщовом мешке черный маркер и зубами стянув крышку.
Мне ничего не оставалось, кроме как послушаться. С внутренней стороны клапана еще оставался чистый клочок, и она подложила под него ладонь, пока я выводил цифры, а за ними печатными буквами свое имя. Чернила расползались по ткани, и я подумал, сумеет ли она что-либо прочитать. Голова ее была совсем рядом с моей, солнце сияло в волосах. Я вернул маркер, и мы пошли дальше.
— Хелен, — сказал я, когда мы дошли до конца переулка.
— Гм?
Она остановилась и, полусонно прикрыв глаза рукой от яркого солнца, взглянула на меня.
Так и не придумав, что сказать, я ее поцеловал — мягко прижал к стене и поцеловал. До сих пор не знаю, чего я ожидал, но оказался не готов к ее реакции и, видимо, издал удивленное восклицание. Она встревоженно отодвинулась:
— Колин, все хорошо?
И я снова ее поцеловал, хотя все еще чувствовал неловкость. Я был намного выше, и мне пришлось неуклюже изогнуть шею.
Помню, когда все закончилось, я шел домой и чувствовал отнюдь не радость, а разочарование. Неужели это все? Горячее скользкое прикосновение чужого языка к твоему? Вкус мятной жевательной резинки и пива… Я едва не содрогнулся.
На последнем экзамене я не сумел получить высшую оценку, что закрыло мне дорогу в Оксфорд и Кембридж. Хелен я больше не видел. Естественно, она так мне и не позвонила, что, возможно, и к лучшему.
Разговаривая сегодня вечером с женщиной у входа в похоронную контору, я бросил взгляд на ее сумку и подумал — а вдруг найду под клапаном свое имя и телефонный номер, написанные печатными буквами расплывавшимся по холщовой ткани маркером?
Так или иначе, Вон вновь общается с Одри, и в их маленьком мирке все хорошо. Не знаю, решился ли он сделать ей предложение. Ради забавы пытаюсь представить, в какой обстановке он это сделает: опустившись на одно колено? В кино? Ныряя с аквалангом? Сидя вместе с ней перед телевизором на одинаковых складных стульчиках с разогретой в микроволновке едой на коленях?
Впрочем, я к ним чересчур жесток. Тот ужин оказался вполне съедобным, и я действительно рад за них обоих, несмотря на отважные попытки Одри со мной заигрывать. Наверняка не я один считаю ее кокеткой.
Мне не терпится увидеть завтрашний выпуск «Брайарстоун кроникл». Я куплю газету по пути на работу, а потом, надеюсь, будет время сесть в машину и почитать. Подозреваю, там найдется немало занимательного. А потом, конечно, нужно будет заняться новой подопечной. Газета не должна отвлекать меня настолько, чтобы я упустил шанс понаблюдать за новой трансформацией.
На мгновение возникает мысль: что, если я скажу Одри нечто… не вполне обычное и она решит пойти тем же путем, что и остальные? Естественно, я вовсе не собираюсь этого делать. Но порой кажется, будто мне чуть-чуть недостает опыта. Возможно, я не вполне осознаю, сколь исключительны мои способности. А может быть, я настолько к ним привык, что грань между тем, что приемлемо, а что нет, начинает размываться.
