– Оля! Стой! Да ты что! Подожди! – Анна бросилась за ней.
Оля бежала огромными шагами, тяжело, но очень прытко. Анна с большим трудом догнала ее.
– Вот, возьми паспорт и… – Анна поколебалась. – И решай сама, что делать. Голову свою собери и услышь меня. Хватит уже играть в бирюльки. У тебя одна жизнь. Куда ты несешься? Что это за игры? Я сказала – я испрошу разрешения и поеду с тобой, помогу тебе хоть чем-то.
Оля, тяжело дыша, вся мокрая, красная и от слез, и от бега, слушала Анну.
– Ты вообще слышишь меня? Или ты правда нуждаешься в опеке? На самом деле ничего не соображаешь?
– Соображаю, – буркнула Оля.
– Тогда вот что. Пошли-ка вместе. Скажешь матушке, что ты уезжаешь…
– Испрошу благословения?
Анна прищурилась.
– Если ты остаешься послушницей, – испроси. Если ты уходишь в мир, то уходи по своей воле.
– По Божьей… – прошептала Оля.
– Назови это как хочешь. Но у мать Елены тогда ничего не спрашивай. Если ты уходишь – ты ей равная. И просить ничего не должна. А если ты, Оля, не понимаешь этих слов…
– Понимаю, понимаю, – быстро сказала Оля. – Ты, Аннушка, не сердись.
– Аннушка! – хмыкнула Анна. Давно никто ее так не называл. – Ладно, все, пошли. А я испрошу благословления тебя сопровождать.
– Ты вернешься сюда? – совершенно трезво спросила Оля.
– Я – да, – четко ответила Анна. – С чего бы мне не вернуться? Это же не я убегаю, а ты.
У ворот монастыря Оля остановилась.
– Не пойду.
– Почему?
Оля оглянулась, посмотрела на солнце, зажмурилась.
– Ну… не пойду.
Анна поняла, что Оля боится, что, зайдя внутрь, она уже не выйдет. И настаивать не стала. Это Олино собственное решение. Она, Анна, не имеет никакого права ни подталкивать, ни останавливать. У нее даже нет права, которое дает дружба, она не дружила и почти не общалась с Ольгой, хотя та и спала в одной келье с ней несколько месяцев. Единственное право, которое у нее есть, – это человеческое право помочь. Только знать бы, что для Оли лучше – вернуться в огромный беспощадный мир, где она наверняка будет одинока и не очень счастлива, или дальше жить в монастыре – жить или не жить, пребывать в полусне, забываться в молитвах, в жестком режиме, в лишениях, совершенно добровольных – ведь от них можно отказаться в любой момент.
– Хорошо. Жди меня здесь.
Анна вернулась через полчаса, взяв еще денег на дорогу и свой паспорт. Паспорт настоятельница отдала легко, лишь усмехнувшись:
– Я же спрашивала тебя…
– Я не ухожу. Я хочу проводить Олю. Благословите?
– Благословляю.
– Я вернусь.
– Твое дело, Анна.
– Я вернусь.
– Господь с тобой! – Настоятельница легко махнула рукой, то ли перекрестила, то ли отмахнулась от Анны.
– Только… – Анна на секунду замешкалась. Говорить – не говорить? Просто так уйти? – Только как быть с моим послушанием? Оно отменяется?
– О чем ты?
– О мальчике, которого привезла та женщина и сбежала…
– А! – Настоятельница посмотрела в окно. И продолжила, не глядя на Анну: – А как же отменить послушание? Ты еще не выполнила его. Мальчик вон у храма бегает. Ищет тебя, наверно…
– Да почему?! – в сердцах воскликнула Анна и, встретившись с холодным, без улыбки, взглядом мать Елены, продолжать не стала.
– Смирение и молитва, Анна. Вот долг монахини. Ты еще не приняла постриг, но ты так же далека от него, как и год назад.
Анна кивнула. Мать Елена права. И спроси сейчас Анну, мечтает ли она о постриге, искренне ответить было бы трудно. Наверно, мечтает. Это лишит ее своей воли и отрежет путь к бегству. А она думает о бегстве? Нет, но… Анна потерла висок. Как же иногда трудно бывает разговаривать с самой собой.
– Так что бери этого мальчика и езжай. Ведь ехать не так далеко. Разберись там на месте, да и возвращайся скорее, коли так. Бог в помощь, Анна. Любовь и милосердие к ближним лучше всего докажут твою любовь к Богу.
Анна кивнула. Как иногда ей хотелось бы попросить вот хотя бы мать Елену: «Пожалуйста, давайте поговорим обычными словами! Я не понимаю, что вы думаете на самом деле, вот вы наверняка неплохой человек. Давайте поговорим о том, что у меня болит, о моей жизни, о моих невыносимых мыслях… но… только… на моем языке, на том, который я понимаю…» Не попросишь – удивится, обидится, рассердится.
Виталик, которого не было, когда Анна заходила к настоятельнице, как по волшебству, нарисовался около крыльца. Он бросал кошкам, лежащим на солнышке на свежескошенной с утра травке, листья с куста, которые тут же обрывал.
– Оставь в покое кошек и куст, – проговорила Анна, проходя мимо, не замедляя шаг, не глядя на мальчика.
Виталик, как на веревочке, поскакал за ней, хотя она даже не обернулась. Как это объяснить с обычной, человеческой точки зрения? Никак. Виталик вряд ли знает о ее послушании, а если и знает, не понимает, что это такое. Он ей неприятен, она этого не скрывает. А он отойдет в сторонку, переждет и снова лезет к ней.
Анна остановилась, подождала, пока он доскачет до нее. Виталик доскакал на одной ножке, засмеялся непонятно чему и поскакал дальше на другой.
