– Это ты прости меня, дочка… – Анна почувствовала, что не может говорить из-за слез. Она думала, что там, на озере, она выплакала все, что у нее больше нет слез. Но слезы сейчас лились, не давая ей сказать ни слова, остановив все мысли, все разумные вопросы, все, что она могла бы сказать и спросить у Ники. – Прости меня… Я… Я пряталась здесь… Просто пряталась… От боли… От всего…
– Я знаю, мама…
– А у тебя… у тебя – все хорошо?
– Теперь да. – Ника улыбнулась сквозь слезы. Она тоже плакала, глядя на постаревшее, такое родное лицо матери. За эти два года она как будто постарела на десять лет, исхудала, почернела. На лбу, у рта залегли глубокие складки. Но когда она улыбалась, то была видна прежняя Анна.
– Пойдем. – Анна вытерла слезы Нике, перестала плакать сама. – Пойдем, я покажу тебе монастырь. Ты должна это увидеть.
– С удовольствием… – осторожно сказала Ника.
– Насчет удовольствия не знаю, но должна. Увидеть лица, храм, мою келью… Ты ведь не собираешься здесь пожить? – Анна невесело пошутила.
Ника пожала плечами.
– Не знаю, мама. Может быть, и поживу, паломницей.
Анна остро взглянула на нее.
– Давай в другой раз, дочка, хорошо?
– А сейчас ты меня гонишь? Я хочу пожить рядом с тобой, мама, и что-то понять.
Анна остановилась.
– Хорошо, наверно, это разрешат. Не стоит говорить, что ты моя дочь. Если ты хочешь пожить здесь пару дней или неделю… Наверно, можно. А потом…
Ника осторожно подняла глаза на мать.
– А потом, мама?
– А потом… – Анна чуть помедлила, прислушиваясь к себе. Потому что это можно сказать только в одном случае – если она решила. Она не знала сама, что она это решила. Но это так. – Потом мы поедем домой, дочка.
– А… – Ника, не веря своим ушам, боялась сказать что-то не то. – А… как же Бог, мама?
– Бог? – Анна слегка улыбнулась. – Бог, дочка, если он есть, он же не в монастыре. И не в церкви. Там, возможно, чуть ближе к нему. Мы точно не знаем.
– Ты… хочешь вернуться?
– Я уже вернулась. Пошли.
Анна твердой рукой взяла Нику за локоть, как держала когда-то ее маленькую, отдала ей свою сумку, взяв ее тяжелый рюкзак, покачав головой, но ничего не сказав, и быстро пошла к центральному входу в монастырь.
– Здесь такое удивительное место… – Ника обвела взглядом озеро. – Красота.
– Да, я сегодня увидела, как здесь красиво.
– Сегодня? А раньше не видела?
– Нет. – Анна даже остановилась. – Знаешь…
Она не стала продолжать. Вон там, полчаса назад, когда она плакала первый раз, когда убежал Виталик, она чувствовала, что где-то рядом Ника? Нет. Даже не думала об этом. Как она могла предположить такое? Но, наверно, все же чувствовала – тем, другим чувством, о котором мы ничего не знаем. Протянулась горячая, невидимая ниточка – от дочери, несколько часов сидевшей под стенами монастыря, которой сказали, что Анна уехала и неизвестно когда теперь будет, к ней, к Анне, с которой с болью, мучительно, как слой за слоем сходила в эти дни корка ее страдания, ее черного, беспросветного, невыносимого горя.
Что это такое – эта нить, связывающая людей, это странное состояние невозможности жить без другого человека, когда его боль, его жизнь становится важнее собственной? Этому нет названия, и некоторые называют это Бог. Можно назвать и по-другому или не искать никаких слов, но без этого мы не живем. Без теплого, горячего, мучительного стремления быть с кем-то. Отдавать ему все. Видеть каждый день или ждать встречи, живя – от встречи до встречи. Пытаясь не заглядывать вперед, моля, чтобы миновала горькая чаша, чтобы длилось и длилось то странное, необъяснимое, удивительное, что связывает людей – родных и незнакомых, что наполняет нашу короткую жизнь и придает ей смысл, что ценно без объяснений, что выше всего и важнее всего.
– Ты такая красивая, мам… – Ника провела рукой по волосам Анны. – Похудела, но очень красивая.
– Ты маленькой всегда хвалила меня за красоту, – засмеялась Анна. – А я только удивлялась.
– Чему?
Анна вместо ответа поцеловала Нику в лоб, для этого ей пришлось чуть привстать на цыпочки.
– Пойдем. Надо засветло уйти. Подождешь меня в саду. Скоро запоют ночные соловьи, они начинают петь, как только садится солнце. Еще долго будет светло. – Анна посмотрела на закатное небо. – Часа полтора-два. – Она перевела взгляд на Нику. – Правда, дочка? Ведь еще долго будет светло?
Ника, понимая, что мать спрашивает о чем-то другом, осторожно кивнула. Анна обняла дочь, и они вошли в монастырь. Дверь еще не запирали, привратник выглянул из каморки при входе, кивнул, узнав Анну. Ника сама взяла на входе в коробке платок, большой, полупрозрачный, голубовато-серый платок, повязала его на голове. Анна залюбовалась дочерью, покачала головой.
– Ты повзрослела, очень.
Ника пожала плечами.
– Пришлось, мам.
– Посиди здесь, в беседке. Я схожу за вещами.
– Я лучше похожу, это можно?
– Конечно, вход же для всех свободный. И выход тоже. – Анна чуть улыбнулась своим словами. – Да…
