Ласточкино гнездо полностью

Британский продюсер. Позвольте, позвольте, господа. Порнография, грязный секс… Слова, слова. Никакой порнографии мы в этот фильм не протаскиваем. Красивое обнаженное тело — что может быть прекрасней? Это — гимн красоте человека, и еще в Древней Греции…

Представитель министерства. В Древней Греции не было кино — самого массового из искусств.

Британский продюсер. Наконец, кино — это коммерция. Я вложил изрядную сумму и хотел бы вернуть ее хотя бы без убытка. Я уже не говорю о прибыли. Без секса современный зритель не ест кино. И залы будут блистательно пусты.

Представитель министерства. Это ваш зритель. А наш, советский, зритель за версту обойдет кинотеатр, где подобную гадость покажут.

Безруков. И не только в этом дело. Я не хочу насиловать правду жизни. Наша советская девушка стыдлива, скромна, застенчива. Она даже перед любимым не обнажится при свете.

Британский режиссер. В таком случае будет логично предположить, что вы, советские люди, размножаетесь посредством искусственного осеменения…

Британский продюсер. Я извиняюсь за грубоватый юмор моего коллеги. У меня есть соломоново решение, которое, надеюсь, удовлетворит обе стороны. Снимем те сцены, на которых настаиваем мы, но в русском варианте, что пойдет на ваших экранах, эти сцены будут вырезаны.

Представитель министерства. Это звучит более или менее конструктивно. Надо будет обсудить в деталях…

Безруков. Напрасная затея. Абсолютно непродуктивная.

Голоса с обеих сторон.

— Почему?

— Почему?

Безруков. Вы не найдете во всем Советском Союзе актрисы, которая согласится позировать перед камерой обнаженной, тем более совокупляться на глазах у всей съемочной группы. Это противно морали нашего общества. Я могу пойти на пари с любым из моих британских коллег: узнай наша актриса, утвержденная на эту роль, что ей предложат играть такое, и она, не задумываясь, откажется от роли.

Представитель министерства. Он, пожалуй, прав. Мы это упустили из виду.

Директор. Объявляется перерыв.

Участники заседания встают из-за стола, продолжая спорить. Дэвис очутился рядом с Безруковым.

Дэвис. Я бы никогда не подумал, что наша прелестная Лидия такая пуританка.

Безруков (разводит руками). Увы!

Дэвис. Моя жена собиралась ей позвонить. Но у нас нет ее телефона. Вы не могли бы мне его дать?

Безруков. С удовольствием. Я вам запишу.

Он быстро черкнул номер телефона в блокноте, вырвал страничку и протянул ее Дэвису.

Безруков. Желаю успеха.

Дэвис. Это — жене, не мне.

Безруков. Ну, это уж вы с женой разберетесь. Кстати, больше вас ничто не интересует?

Дэвис. Например?

Безруков. Скажем, вернулся ли ее муж из отъезда?

Дэвис (помедлив). Это представляет несомненный интерес.

Оба рассмеялись и двинулись вместе с остальными из зала заседаний.

В большом светлом классе в застекленных кабинах сидят с радионаушниками на головах хорошенькие юные девицы, сосредоточенно вслушиваясь в нашептываемые им тексты. Кабины тянутся с обеих сторон класса, оставляя узкий проход. Девицы так хороши, что Лидия, пробираясь вдоль застекленных кабин к выходу из класса, не может отвести от них взгляда. Лидию сопровождает благообразная старушка в старомодном пенсне — ее педагог.

Педагог. Вы, дорогая моя, делаете несомненные успехи. Хороший музыкальный слух позволяет вам уловить мелодию английской речи. Но двух часов занятий в день явно недостаточно. Сроки очень сжаты. Съемки фильма начнутся вот-вот. Мне предложено заниматься с вами по пять часов в день.

Лидия. Кто эти девушки? Они тоже учат английский?

Педагог. Вот уж, право, не интересовалась. Да у нас тут и не принято проявлять излишнее любопытство.

Лидия. Они актрисы… вроде меня?

Педагог. Не уверена. Возможно, стюардессы… А может быть, кто-нибудь еще… Одно с уверенностью могу сказать… все они отменно хороши.

Магазин «Березка», обслуживающий исключительно иностранцев и только за заграничную валюту, ломится от изобилия товаров, явно не советского производства. Здесь, в отличие от соседних, обычных, магазинов, где к полупустым полкам тянутся длинные озлобленные очереди усталых москвичей, почти безлюдно. И по-лакейски вежливые продавцы ловят взгляды нескольких, лениво разгуливающих вдоль прилавков, иностранцев. В дверях, как цербер, стоит упитанный охранник в штатском, а за зеркальными стеклами витрин мелькают изумленные и угрюмые лица прохожих — советских граждан, коим вход в этот магазин строго воспрещен.