В английском языке есть чудесный оборот: «Я нашел себя». Так вот, я нашел себя в тусклом и дымном подвале за столом размером со школьный учебник. На столе стоял стакан, рядом в пепельнице тлела сигарета. Курить я бросил лет пятнадцать назад, чья сигарета дымилась в пепельнице, осталось загадкой навсегда. А вот в стакане оказался коньяк – наверняка мой, я влил в себя остатки и заказал еще порцию.
Когда официант с гладким лицом тайного сладострастца принес выпивку, вместо благодарности я сказал:
– Ваш климат ужасен, архитектура представляет собой результат несчастного случая, местные жители отвратительны.
Извращенец не понял, со змеиной улыбкой, томно виляя бедрами, удалился. Сделав глоток, я огляделся. Сквозь пелену табачного смрада проступал гнусный интерьер эклектичного толка: гнутые стулья, жеманные столики на одной ноге, кривые свечи в загаженных воском бутылках из-под рижского бальзама, абстрактные картины, изображавшие пестрых сперматозоидов, – все это на фоне рыжей кирпичной стены и низкого потолка с фальшивыми балками. Зыбкий интерьер плыл и искривлялся подобно расплавленному миражу в пустыне. Когда мне удалось так напиться, я понятия не имел.
Сложив на столе руки, я уткнул подбородок в кулак, прикрыл веки и неспешно отправился в путешествие.
Тогда я устроился в порт. Работа в доках была грязная и тяжелая, но именно это меня и спасло – я едва доползал вечером до общаги. Сил на мысли просто не оставалось.
Затея поступать в текстильный оказалась бесперспективной – семь человек на место, к тому же медалисты и отслужившие в армии шли вне конкурса. Начал готовиться в Рижский политех, сдал экзамены, но недобрал баллов и туда. Почти сразу получил повестку из военкомата.
Мой бывший бригадир, Лиепиньш, коренастый, бритый ежиком ярый матерщинник, пьяница и антисоветчик, пристроил меня на сейнер-холодильник «Гинтарас». Военкомат Бривибасского района на пару месяцев потерял мой след. Я насквозь провонялся балтийской сельдью, научился пить чистый спирт и почти успокоился, но Костя-связист предупредил, что капитан утром получил радио от военкома и что меня будут встречать в рижском порту:
– С корабля, так сказать, прям на бал. Вернее, под Кандагар. Будешь, Краевский, помогать афганским братьям перебираться из каменного века в коммунистический рай.
На обратном пути, где-то у острова Хексел, сейнер попал в шторм, и у нас заклинило винт. Голландцы с грехом пополам дотащили «Гинтарас» в ближайший порт, которым оказался Алкмар. Пока капитан решал, вставать в док или дожидаться своих ремонтников, команду отпустили на берег. Всех, кроме меня. В медчасти я стянул резиновую перчатку, сунул в нее паспорт и сиганул за борт. Голландцы деликатно выудили меня из воды, доставили в полицию, где обогрели и напоили чаем с ромом. К моему требованию связаться с эмиграционной службой полицейские отнеслись спокойно и с пониманием. Через час в участок прикатил здоровенный негр в кремовом плаще и лайковых перчатках. Когда он их снял, его руки оказались темнее кожи перчаток.
Запас немецких и английских слов подходил к концу, пробелы в языке я компенсировал жестикуляцией. Неожиданно снова выручил бригадир Лиепиньш: припоминая его антисоветский треп, я удачно вкручивал крамольные имена, названия правозащитных хартий; я так увлекся, что уже чувствовал себя отпетым диссидентом. Под конец, размотав резинку и шлепнув, точно козырным тузом, своим паспортом, я потребовал политического убежища.
Негр пришел в восторг от моей смекалки в использовании медицинского инвентаря, по-свойски хлопнул по плечу и начал заполнять какие-то бланки.
Официант принес счет, подсунул его под пепельницу и жеманно удалился. Я наклонился – цифры и буквы слились в муть. Прищурился – тот же эффект. Сумма оставалась тайной; выудил из бумажника двадцатку, подумав, добавил еще пять.
Снаружи лил дождь. Упорный и муторный, такие в Прибалтике могут идти сутки напролет. От сизого света фонарей пустая улица казалась синей. По брусчатке полз то ли туман, то ли пар. В черном небе над призрачными крышами висел подсвеченный купол Домского собора. Я поднял воротник и перебежал на противоположную сторону; прижимаясь к домам, быстро пошел к набережной.
Долго блуждал в поисках машины, чертовы фонари-фламинго на всех спусках были одинаковыми. Нашел почти случайно и совсем не там, где искал. Куртка промокла насквозь, щекотные струйки воды пробирались под воротник и текли вниз по позвоночнику. Правый ботинок хлюпал, я его едва не потерял, угодив в бездонную лужу. Открыв багажник, я стянул с себя ботинки и носки, снял куртку, подумав, снял и джинсы. Ослепительная, как болид, мимо пронеслась фура. С рычанием и радостным бибиканьем окатила меня с ног до головы грязной водой и улетела во тьму, нагло подмигнув рубиновыми огнями стоп-сигналов. Я бессильно выматерился, стянул через голову рубаху, скомкал и бросил в багажник.