С высоты берега замерзшая река казалась идеально плоским полем, уходящим в бесконечность. Луна перекочевала к западу и висела над ледяной равниной как очень правдоподобный атрибут декорации. Этой ночью, однако, бутафоры явно перестарались – их луна получилась явно лучше настоящей. Уж точно ярче и круглее.
Снег будто светился изнутри, как холодный фосфор на циферблате сероглазовских часов. Тени – ультрамариновые и плотные, в их четкой графике тоже угадывалась какая-то фальшь. И уж совсем театрально выглядел латышский берег – заснеженный костел, острые крыши, дымок из труб, идеально прямыми лентами уплывающий к звездам. Просто открытка – жемчужный перламутр да фиолетовый бархат – «Рождество в Баварии».
Прямые, как по линейке, тропинки соединяли наш и латышский берега. Латыши в гарнизон забредали редко, следовательно, тропы были славянского происхождения. Тропинок было три. На нашей стороне, начинаясь из одной точки, они расходились лучами к противоположному берегу.
Самая протоптанная широкая дорожка вела прямиком к костелу. Колокольня одиноко белела на круче, втыкая стальную иглу в ночное небо. За неимением в округе православного Христа жены летчиков ставили свечки католическому Спасителю – чего уж там, на безрыбье-то? Иисус – он и в Африке Иисус.
Свечки ставили перед боевыми учениями, перед испытанием новых машин и компонентов, перед ночными полетами. Приходили тайком, надвинув платки на глаза, подняв воротники до носа. Ставили свечки за безбожников-коммунистов, за своих красных соколов, а после на коленях в темном углу бормотали: да будет воля твоя, Господи, мой Бог, направь шаги наши и обереги от напасти, пошли благословение и милосердие ныне, и присно, и во веки веков – аминь!
Вторая тропа вела к ликеро-водочной лавке. Винный отдел имелся и у нас, в военторге, но все прекрасно знали, что сведения о приобретении алкогольных напитков крепостью выше тридцати градусов педантично фиксируются завмагом Риммой Павловной, рыжей кубышкой с конопатой грудью необъятных размеров в глубоком декольте белого халата, и передаются прямиком Женечкиному папаше, начальнику особого отдела майору Воронцову. Явно цитируя отца, Женечка важно замечал: «Полезной информации много не бывает».
Третья тропа вела куда-то на латышскую сторону, на самую окраину города.
Хмель от шампанского выветрился, оставив во рту леденцовый привкус и необъяснимую грусть где-то под горлом. Удивительно, но я с точностью мог определить местонахождение этого странного чувства.
Некоторое время я стоял на взгорье, разглядывая странный радужный круг, что сиял ореолом вокруг луны. Протер кулаками глаза, пытаясь понять, мерещится мне это сияние или я действительно стал свидетелем какого-то космического явления. Зажмурился, потом открыл глаза. Радуга не исчезла.
Спуск к реке был раскатан санями и подошвами до стального блеска. Загадав, что если мне удастся скатиться на ногах и не упасть, то все будет хорошо – что именно, уточнять не стал даже мысленно, – я разбежался и, раскинув руки как крылья, понесся вниз.
Спуск с горы целиком зависит от уверенности в себе. Падение – результат твоего страха. Почти всегда. Почти – лед на излете горы был протерт до песка – и я на всей скорости, влетев на плешь, чуть не грохнулся. В последний момент грациозное скольжение сменилось неуклюжим бегом. Но главное – я остался на ногах. Значит, все будет хорошо.
Третья тропа вела на самую окраину, там начинались заброшенные сады. Дальше, за Змеиным ручьем, где сгоревшая мельница, лежало клеверное поле. Поле упиралось в сосновый бор. Через поле, через бор мы летом добирались до Лаури – большого лесного озера с белым песком и ледяными ключами. Вода в нем прозрачна, как стекло. На берегу озера стоял хутор, где жил старик Эдвард с двумя злющими волкодавами. У старика все лицо было в шрамах – говорили, от пыток. То ли это немцы его так, то ли наши. А может, «лесные братья» – те вообще зверьем были, знали, что всем им крышка, вот и лютовали под конец. К слову, последнюю банду в нашей округе ликвидировали как раз в год моего рождения. Шестнадцать лет назад.
Я выбрал третью тропу. Даже не выбрал, просто пошел. Моя смешная тень бодрым карликом шагала справа. Радужный нимб вокруг луны куда-то исчез, да и сама луна стала как-то меньше, будто сдулась. На той стороне я заметил человека: фигурка двигалась навстречу по моей тропе.
Мы встретились на середине реки. Узнал ее я издалека, ту рыжую лисью шапку, что видел на горе. Странно, но я даже не очень удивился. Кажется, она тоже. Прежде чем мне пришло в голову, что сказать, она подняла руку в толстой варежке. И махнула: «Привет!» Это были белые варежки, грубой деревенской вязки.
– Привет! – ответил я, отступая в снег.
Не сбавляя ходу, она прошла мимо. Мельком взглянув на меня, зашагала дальше к нашему берегу. Я догнал ее.
– Погоди, – поймал ее за рукав.
Она повернулась, оглянулась без удивления или испуга. Как тогда летом, на острове. Те же глаза – насмешливые ледышки.
– Погоди… – повторил я.