На этом мои слова кончились. Зря, эх, зря я вспомнил про лето! Я стоял с раскрытым ртом, чувствуя, как разгорается лицо; все румяные изгибы ее тела, невинный загар бесстыжих ляжек, даже тайный знак – изумрудный зигзаг на ноге – все отпечаталось в моей памяти с подробностями профессиональной фотографии. Даже та зеленая молния…
Она усмехнулась – наверняка тоже вспомнила остров. Я смутился еще сильнее. Нужно немедленно что-то сказать, иначе она снова уйдет. Но что? Что?
– Как тебя зовут? – спросил я.
Она варежкой поправила шапку. Разлапистая ушанка была ей явно велика. Такими шапками торговали латыши-браконьеры, называя их на финский манер «турмалайками». Потом, нагнувшись, рукой написала на снегу четыре буквы. Четыре заглавных буквы латинского алфавита.
– Ин-га… – прочитал я.
Она кивнула.
– Ты что, немая? – Смешок вырвался у меня раньше, чем жуткая догадка дошла до мозга. Господи, она ж немая!
Инга кивнула; она не смутилась, а с вызовом посмотрела мне в глаза: мол, ну и что теперь ты будешь делать?
Страна чудес, уютный мирок, что я навыдумывал себе с того летнего дня на острове – отчасти романтический, отчасти эротический, – эклектически составленный из невнятного опыта, смелых фантазий и стыдных сновидений, из мелких букв Мопассана, схематических картинок из медицинской энциклопедии, из киношных страстей, в основном франко-итальянского происхождения, где с треском рвались брюссельские кружева и сталью звенели шпоры, а усатые красавцы бросались на сомлевших женщин, не успев отстегнуть даже шпагу, – этот мир начал стремительно рассыпаться.
В фантазиях моя латышка, может, и не имела имени, но у нее был голос. В том, моем, мире, где все было дозволено, она говорила. Может, и с акцентом, но слова! Страстный шепот в самое ухо, ласковые просьбы и непристойные требования, жаркие вскрики, зыбкие стоны… А тут, господи, немая!
Она махнула варежкой – ну, мол, пока – и зашагала к нашему берегу в сторону гарнизона. Я стоял ошарашенный, потом бросился за ней. Догнав, схватил за локоть.
– Можно с тобой?
Она пожала плечом. Даже не кивнула – просто безразлично пожала плечом.
Идти рядом по узкой тропе было сложно. Семенил сзади, а то, оступаясь, проваливался в глубокий снег обочины. А она не сбавляла шаг. Изредка поворачивалась. Еще реже улыбалась. Да что там – один раз усмехнулась, и все.
Я же говорил без конца. Болтал без остановки. Отчего-то казалось, что так проще, – должно быть, пытался заполнить пустоту за нас обоих. Пустоты было хоть отбавляй – бесконечная гладь ледяной реки, чернота бездонного неба, фиолетовая дыра в моей душе размером с вселенную.
Одновременно пытался вспомнить, что мне известно про немоту.
Что? – да почти ничего. Бывает врожденная, бывает вследствие травмы или болезни. А вдруг у нее языка нет? Отрезал какой-нибудь маньяк. Нет, это уже дичь полная. Или сама случайно откусила? Тоже бред. Я попытался припомнить, видел ли я язык во рту. При этом без передышки тараторил что– то про школу, что собираюсь после экзаменов сразу в Ригу, что буду поступать в текстильный на художественно-декоративное отделение. Наверняка провалюсь, но в армию меня не заберут по возрасту, а уж на следующий год…
Она снова обернулась и кивнула. Слава богу, хоть не глухая – уже плюс.
Вдруг на том берегу полыхнуло. Над черной копной парка вспыхнул фейерверк – и тут же до нас долетел грохот пушечного выстрела. Огни – красные, синие, несколько изумрудных шаров, – плюясь искрами, раскрылись в небе. Расцвели как пламенные цветы. Достигнув апогея, зависли. Трещали они так, будто кто-то ломал сухой хворост. Снежное поле перед нами окрасилось радугой. Оно ожило – красный перетекал в синий, становясь сиреневым, к нему добавлялся малиновый, пурпурный, темно-фиолетовый.
Мы стояли, замерев, смотрели на цветное чудо. Грохнул еще залп и еще один. До меня дошло: это ж Новый год пришел.
Инга смотрела не отрываясь, точно пытаясь запомнить все мелочи. По ее лицу бродили цветные тени, а там, за парком, откуда стреляли, показался дым. Он вылез мохнатой головой из-за деревьев, поднялся над замком, словно разбуженный Зевс, затем расправил плечи и, загородив часть Млечного Пути, торжественно двинулся на север.
Бухнул последний залп. Эхо откликнулось и гулко покатилось вдаль по льду реки в сторону Крустпилса. Рыжие искры погасли, не коснувшись макушек деревьев. От канонады в ушах чуть звенело. А может, это звенело в голове, не знаю, только я, осмелев, придвинулся к Инге и, проговорив скороговоркой «С Новым годом!», быстро поцеловал ее в щеку.
Поцелуй? Куда там – примерно так куры клюют зерно.
От ее взгляда мне стало нехорошо. Ледяные стекляшки с черными дробинами зрачков. Думал, сейчас влепит пощечину, именно так на подобные выходки реагировали нервные маркизы во франко-итальянском кино. Уверен, такой вариант тоже промелькнул в ее голове.
Однако Инга поступила иначе. Она поцеловала меня.