– Так если ты с этой… с Лаймой, – он прочистил горло, – выходит, другая-то свободна?
– Кто – другая?
– Инга… – растерянно произнес он. – Или у тебя еще кто-то есть?
Когда мы с Валетом добрались до озера, отец уже готовил снасти. Его мотоцикл стоял на пригорке, бесстыже сияя баварским хромом. Велосипеды мы бросили рядом, в траву. Бегом спустились к берегу.
Отец вывалил на брезент плащ-палатки содержимое рюкзака – банки с крючками, поплавки, катушки лески, колокольчики для донок. В жестянках из-под леденцов лежали свинцовые грузила всех калибров – от дробинок до увесистых чушек. В коробках с прозрачными крышками хранились сверкающие блесны, похожие на затейливые дамские украшения, – эти были привезены из Германии и ценились на вес золота. В пенале блестели стальные поводки – их используют вместо лески, чтобы щука или сазан не смогли перекусить. На траве рядком лежали три удочки и один спиннинг. В банке из-под бразильского кофе под жестяной крышкой, пробитой гвоздем как решето, ожидали своей участи черви. Червей мы накопали накануне за огородами.
Батя к рыбалке относился серьезно. Почти так же, как к бильярду. Мы с братом знали об этом и вели себя степенно.
– Два места прикормлены, тут и вон за теми камышами, – отец по-военному прямой рукой указал направление, – где мостки. Забрасывать вдоль, поближе к осоке. Там яма, мы с Куцым промеряли с лодки, спуск – метра три с половиной. Чтоб у самого дна.
– Ясно! – Валет схватил удочку.
– Погоди! – Отец, сидя в траве, натягивал болотные сапоги. – Я привязал тройники, восьмой номер, червя насаживать бантиком, как учил.
– На леща? – спросил я.
– На леща. – Отец встал, подтянул голенища. – На той неделе ребята тут дюжины полторы натаскали. Красавцы, грамм по восемьсот. Чешуя с пятак.
Он говорил вкрадчиво и негромко, словно лещи могли нас подслушать.
Отец с братом ушли. Я сел на плащ-палатку. От травы тянуло сыростью, пахло лесной земляникой. Остатки утреннего тумана выползали из орешника на озеро, туман неспешно плыл по матовой темной глади и так же неспешно таял. Солнце не встало, оно еще пряталось за лесом. На том берегу, крутом и диком, к озеру подступал сосновый бор. Гордые мускулистые деревья с рыжими стволами топырили разлапистые ветки над самой водой. Из песчаного обрыва торчали черные корни. Наш берег, пологий, с белым полумесяцем пляжного песка, плавно уходил в синеватое стекло воды.
Озеро Лаури, почти идеально круглое, было километра полтора в диаметре. Прозрачная вода, как из-под крана, даже летом оставалась холодной из-за ключей, бьющих где-то на глубине. По латгальской легенде, давным-давно, во времена крестоносцев, на месте озера стоял замок. Из черного камня, с высокими башнями, вокруг – крепостная стена, мост на цепях подъемный, ров с водой. Хозяин, немецкий барон, как водится, был отъявленным негодяем – грабил крестьян, истязал крепостных. Воровал девиц с окрестных хуторов. Насиловал их, садист, в подземных казематах. Неудивительно, что в конце концов мерзавец продал душу дьяволу. Когда пришел час расплаты, выяснилось, что душа барона не покрывает все расходы, и черт забрал вместе с хозяином и его замок. Вся постройка, включая крепостную стену, рухнула в преисподнюю. А на месте замка появилось озеро. Говорят, на Лиго, когда латыши празднуют Янов день – жгут костры и водят хороводы, из воды выходят изнасилованные девицы и охотятся за подвыпившими колхозниками.
Другая история, не столь зловещая, относится к нашему времени. В конце войны, когда немцы отступали из Латвии, в озеро упал подбитый «мессершмитт». Эскадрилья этих тяжелых истребителей-бомбардировщиков базировалась на аэродроме рядом с Кройцбургом. В солнечный день, около полудня, если доплыть до середины озера, «мессер» можно разглядеть на песчаном дне. Видны движки с пропеллерами, даже кресты на крыльях. Говорят, стрелок-радист успел выпрыгнуть с парашютом, а вот пилот до сих пор сидит там, в кабине. Донырнуть – дохлый номер: мы с лодки мерили глубину, опускали веревку с камнем. Глубина оказалась почти тридцать метров, так что добраться до «мессера» можно разве что с аквалангом.
Из-за макушек сосен высунулся край солнца, тусклая гладь озера вспыхнула и превратилась в зеркало. В нем вверх тормашками отразилась пара облаков, как раз проплывавших надо мной. Я открыл футляр с немецкими блеснами, выбрал одну, похожую на золотую рыбку с аккуратно выкованной чешуей и хищным тройным крючком вместо хвоста. Взял спиннинг, стравил леску из катушки. Нашел поводок, прикрепил блесну.
Подошел к воде, размахнулся. Удилище упруго изогнулось, свистнуло лихо, как кнут. Катушка маслянисто застрекотала, выпуская леску. Блесна сверкнула в воздухе, плюхнулась метрах в сорока от берега.
Я выждал секунд пять, дал блесне уйти на глубину.