Вдоль берега шла едва приметная тропа. Гнать на велике по такой – сплошное удовольствие: тропинка виляла, взлетала на пригорки, ухала в низины. Мы с ветерком промчались сквозь рощу. Пересекли пару ручьев – вода из-под колес брызнула хрустальным веером. Выскочили на проселок. Ржавый указатель «Лаури Эзерс 0,5 км» был пробит крупной охотничьей дробью. Из-за зеленого горба в кляксах красных маков показались неопрятные серые крыши хутора. Прижавшись подбородком к ледяной стали руля, я рванул вниз по грунтовке. Валет тоже жал вовсю. Он мчал стоя, выставив вверх свой тощий зад и неистово крутя педали, но я все равно обошел его на спуске.
Мы затормозили, лихо подняв тучу дорожной пыли. Низкая изгородь была сложена из дикого камня. Круглые валуны притащил сюда ледник в какую-то мезозойскую эру. Латышские крестьяне, расчищая поля для пахоты, собирали булыжники и мастерили такие стенки. Их можно встретить по всей Латгалии. Сооружения имеют скорее декоративную, нежели защитную функцию, перемахнуть через такую стену – раз плюнуть.
За вишневыми деревьями виднелся приземистый дом из толстых сосновых бревен. Окна, узкие, точно глаза прищуренные, были похожи на бойницы. Перед крыльцом по двору гуляли куры-пеструшки. Птицы что-то томно клевали под присмотром петуха, черного, как цыган, красавца с огненным гребнем. На ступенях, в сиреневой тени, спал лохматый пес. За домом виднелись другие постройки, поменьше. Дальше зеленели огородные грядки, за огородом открывалось поле с одиноким чучелом. Людей видно не было.
– Пошли? – Валет ловко спрыгнул с велосипеда.
– Собаку видишь?
– Да ну, собака. Кабыздох.
Он пошел в сторону дома, держа велосипед за руль.
Я пошел следом. Велосипедный звонок жалобно позвякивал. Пес продолжал спать, куры тоже не обращали на нас внимания, нагло клевали из-под самых ног. Мы были на середине двора, когда дверь открылась и на крыльцо вышел хозяин. Узнал я его сразу – это был дед Инги. Пес проснулся, зевнул всей клыкастой пастью. Старик, звучно топая, спустился по ступеням – на нем были те же гигантские сапоги. В офицерских галифе на подтяжках и исподней рубахе он напоминал дезертира.
– Свейки! – Валет остановился. – Нам бы червей…
– …накопать, – продолжил я. – У хлева…
– Если можно… – закончил Валет.
Старик разглядывал нас молча, мрачно. Остановил взгляд на мне, похоже, тоже узнал. Глаза у него были такие же, как у Инги, совсем светлые, только вылинявшие, цвета вроде молока с водой.
– Нас отец прислал, он там. – Я неопределенно махнул рукой в сторону. – На озере. Рыбачит.
– Отец, – повторил старик и хмуро спросил: – Кто?
– Летчик… – Я запнулся. – Краевский. Фамилия…
Дед точно проснулся, мохнатые седые брови полезли на лоб.
– Краевский! Пан Сережа! – засмеялся он. – Пан капитан! Краевский! Вы есть мальцы пана капитана?
Мы закивали. Старикан бодро хлопнул в ладоши, повел нас вглубь хутора. У высокого амбара, распахнутого настежь, стояла знакомая грустная лошаденка. Амбар был наполнен коричневой темнотой, пронзенной косыми лучами солнца. Дед, потирая руки, хихикая и помигивая всем лицом, повел нас дальше.
– Вот! – Он остановился у хлева; из кучи прелой соломы торчала лопата. – Прима-класс черви! Копай тут, мальцы!
Червей оказалось много, жирных, блестящих, шустрых. На таких не то что лещ – судак с радостью пойдет, голавль даже. Брат втыкал лопату, подцепив пласт бурой соломы, переворачивал. Я вытягивал червей, складывал в консервную банку. За стеной хлева ворочались и сердито хрюкали свиньи. Напоминало это семейную перебранку. От хлева начиналось картофельное поле, за ним сверкал круглый пруд. На берегу стояла бревенчатая избушка с рыжей кирпичной трубой, должно быть, баня. – Все, хорош! – Валет смачно воткнул лопату. – Пошли!
Латыш сидел на ступенях крыльца, курил. Пес кемарил, пристроив мохнатую голову на сапог деда. Мы поблагодарили старика, тот кивнул, щурясь от солнца и табачного дыма. Я взялся за руль, лихо запрыгнул на велик. Валет неожиданно ткнул меня в спину, я чуть не потерял равновесие и не грохнулся.
– Ты чего? – обернулся. – Соображаешь…
Обернулся и застыл. Меня точно долбануло разрядом тока.
По садовой тропинке из тенистого сумрака вишневого сада шагала Инга. Она направлялась к нам, кружевная тень от вишневых деревьев скользила по ее волосам, по лицу, по летнему платью – желтому в крупный белый горох. Тот желтый был ярче цветка майского одуванчика.
Валет шумно вдохнул.
Я, наоборот, дышать перестал, сдавил резиновые ручки руля и выпрямился. Инга прошла мимо, совсем рядом, но не приостановилась даже на секунду – прошла быстро, задержав взгляд на брате, по моему же лицу скользнула, как по пустому месту. Она уже успела загореть, а волосы выгореть. Платье было на бретельках, чуть тесное в груди, ее круглые плечи отливали апельсиновым, или мне так показалось, как тогда, на острове год назад. Господи, год назад! Инга взбежала по ступеням, ловко прошмыгнув мимо старика. В черном дверном проеме вспыхнуло желтое, мигнули горошины, мелькнула смуглая спина с перекрестьем белых лямок. Дверь, звякнув замком, закрылась. Все.