Появился милицейский газик. Крашенный в цыплячий цвет, с синей полоской по борту и с синим маяком на крыше. Из машины выскочил давешний латыш, неспешно выбрался милиционер. В галифе, начищенных сапогах, на поясе кобура. Они подошли к утопленнику, присели на корточки. Парень, что делал искусственное дыхание, размахивая руками, что-то говорил. Тыкал в сторону озера и леса. Милиционер, сняв фуражку, поглядывал то на него, то на утопленника.
Из распахнутой двери газика долетали тихий треск милицейского радио, обрывки фраз оператора. Потом милиционер поднялся, лениво обошел тело, сделал несколько фотографий. Сунул фотоаппарат в карман, вернулся к машине. Закурил, вызвал кого-то по рации и долго с ним ругался. Щелчком послал окурок в камыши, окликнул латышей. Сам сел за руль, парни забрались на заднее сиденье. Газик развернулся, моргнул красными стоп-сигналами и, переваливаясь, полез вверх по тропе. Утопленник остался лежать на песке.
Шум мотора затих. Растворился в цокоте кузнечиков, вкрадчивом шушуканье камыша. Я не мог оторвать взгляд от мертвеца. Бледное неподвижное тело с загорелыми по локоть руками, казалось, на нем белое балетное трико с короткими рукавами. Почему они его оставили? Разве так можно?
Озеро стало матовым и серым, как олово. На середине плеснула рыба. Крупная, наверное, лещ. Сверкнула сталью чешуя, донесся всплеск, по воде побежали круги. До меня вдруг дошло, так остро, я аж вздрогнул: кроме нас с мертвецом, на озере никого нет. Только он и я.
Парило. Небо, скучное и серое, нависло над лесом. Я стянул потную майку, скомкал, бросил в траву. Звуки стали глуше, как сквозь войлок; даже кузнечики притихли. Прислушался: со стороны Даугавпилса докатился призрачный отзвук грома, далекий и глухой, как ворчание огромного зверя.
– Гроза, – раздалось за спиной.
Я обернулся – Инга.
Подошла бесшумно, я даже не услышал шагов. Покусывая длинную травинку с метелкой на конце, она пристально смотрела на восток. Оттуда, будто повинуясь ее немому приказу, снова донесся утробный рокот.
– Милиция приезжала, – повернулась. – Снова тебя ловят?
Спросила насмешливо, протянула руку к моему лицу.
– Брат? – тронула пальцем подбородок.
От боли я вздрогнул. Про драку совершенно забыл, но челюсть ныла, да и синяк наверняка был хорош.
– Красиво? – спросил с вызовом.
Она пожала плечом, равнодушно, мол, мне-то что. Она снова стала чужой. Холодной и настороженной Ингой, которую я почти ненавидел. Точно не было у нас вчерашнего – вот тут, на этой самой траве. Ведь вчера, только вчера! Трава не успела даже распрямиться! Цаца в кедах! Очень хотелось сказать ей что-то обидное, сделать больно, но я сдержался. Не из благородства, нет, просто от злости не смог найти хлестких слов. Похоже, я такой же псих, как она: то у ног готов ползать, пятки целовать, то…
– Кто там? – Она смотрела поверх моего плеча на тот берег.
Смотрела не отрываясь. Я помедлил, хмуро буркнул:
– Пацан. Утонул. Потому и милиция.
– Ты видел?
Я кивнул.
Мне вдруг пришло в голову, что Инга знает утопленника, он же местный. Может, с соседнего хутора, они тут все друг друга знают. Инга стянула через голову платье, не расстегивая, вывернув наизнанку. Сбросила тапки.
– Ты что? – Я сглотнул, меня замутило как от предчувствия надвигающейся беды. – Туда?
– Чего стоишь? – Она быстро сняла трусы. – Плывем!
– Ты… – запнувшись, я уставился на белобрысый хохолок на ее лобке. – Туда…
Оттолкнув меня, Инга быстро пошла к воде. Я попытался поймать ее за пальцы, она вывернулась. Вбежала в воду, взмахнув руками, с ходу нырнула.
– Чокнутая… – Сел в траву, стянул, не расшнуровывая, кеды. – Ведь по берегу же… по берегу можно…
Она вынырнула метрах в пятнадцати, размашисто, по-мужски, поплыла к тому берегу. Я быстро снял штаны вместе с трусами. Зашел в воду.
Догнать Ингу не удалось, хоть я и старался – греб как на значок ГТО. Она уже выбралась на берег, а я только подплывал к мелководью. Сбавил скорость, с кроля перешел на брасс. Подплывая, разглядывал мертвеца. Не хотел, но смотрел не моргая.
Утопленник лежал на песке; худой и строгий, вытянув руки по швам и выставив вверх подбородок. Инга обошла труп, крадучись, точно боялась разбудить. Села на корточки, вглядываясь в лицо.
– Иди сюда, – негромко позвала она меня. – Ближе.
Я остановился метрах в двух. Парень выглядел старше, чем мне показалось утром. Когда он был живым. Когда помахал мне, проезжающему мимо на велосипеде.
– Ближе… – Инга подняла глаза. – Ты что, боишься?
Да, боюсь, ответил я про себя. Боюсь.
На вялых ногах сделал шаг, другой. Никогда не видел мертвеца так близко, даже когда хоронили деда. К тому же этот был голый. Редкие волосы на груди казались седыми, седыми казались и брови, и ресницы, а под глазами лежала тень, словно плохо смытая тушь.
– Странно… – тихо начала Инга и замолчала.
– Что? – Я осип.
Она не ответила, указательным пальцем дотронулась до острого кадыка утопленника. Медленно провела вниз по сизому горлу, остановилась на острой ключице.