– Мертвый совсем не похож на спящего, – произнесла почти шепотом. – Какая чушь, когда говорят… Он похож на неодушевленный предмет. Предмет. Как камень. Или песок.
Она посмотрела мне в глаза.
– Правда. Он теперь как камень. Не бойся, потрогай. Это просто камень.
Ее мокрые волосы, закинутые назад, казались совсем темными. Раньше я не замечал, что уши у нее чуть вытянутые, острые и совсем без мочек. Что-то рысье появилось в лице – то ли эти уши, то ли острые скулы. Может, взгляд, не знаю.
– Ближе! – сухо повторила Инга.
Она смотрела на меня пристально, совсем не моргая. Ее смуглые руки покрылись гусиной кожей, от холода соски сжались и потемнели. Против своей воли я сделал еще шаг. Не глядя на труп, медленно опустился на корточки.
– Видишь, совсем не страшно, – произнесла она тихо. – Потрогай его.
Я прерывисто вдохнул и дотронулся до мертвого плеча. Оно было гладким и холодным как кость. Мертвая кость. Только тут до меня дошел смысл слов «неодушевленный предмет». Тело, лежавшее на песке, не имело никакого отношения к тому мальчишке, который смеялся и махал мне сегодня утром. Куда он исчез, тот, живой? Как странно, как нелепо. Действительно, мертвец совсем не похож на спящего, он уже не человек, он неодушевленный предмет. Мертвое тело. Но что такое тогда человек?
Я перевел взгляд на Ингу. Скользнул по лицу, остановился на груди, потом посмотрел ниже. Голое женское тело – а во мне не было даже намека на вожделение. Меня мутило. Мне почудился запах тины, так воняют забытые вазы с цветами – сладковатой гнилью. Я снова разглядывал лицо утопленника.
– Обними меня. – Инга поднялась.
– Что? – Я тоже встал.
– Холодно. Обними.
Я обнял. Она тут же уткнулась лицом мне в шею, уютно пристроилась в ключице. Ее нос был как ледышка, плечи мелко дрожали. Я сгреб ее в охапку, обхватил руками. Прижал к себе, крепко-крепко, стараясь унять дрожь.
– Теплее?
Кивнула, потерлась ледяным носом. Мы молчали, она едва слышно сопела, прерывисто, в такт дрожи. Когда она моргала, ее ресницы щекотали мне шею. Было в этом что-то трогательное, интимное – почти тайное.
Потом заговорила. Тусклым голосом, тихим и монотонным, как сквозь сон:
– Совсем не помню его лица. Солдаты забрали фотографии, мать одну спрятала, а дед нашел и сжег. Помню того офицера, запах помню – знаешь, этот одеколон русский, – и еще ремни его воняли новой кожей… Слово какое-то смешное есть…
– Портупея…
– Портупея, да. Тот русский кричал, кричал и ругался на мать. Еще помню, зуб у него был железный – блестел во рту, когда он кричал. В Сибири сдохнешь, всех вас туда, паскуды… а пацанку в Даугавпилс, в приемник. Интернат там детский… В Даугавпилсе.
Так говорят загипнотизированные. Из Риги к нам приезжал гипнотизер, выступал в Доме офицеров. Сперва показывал фокусы, а после гипнотизировал желающих. Римму Павловну из военторга, кого-то еще.
– После я почти год не разговаривала. Но этого совсем не помню. Знаешь, как дыра в памяти… А потом заикалась, в Резекне возили к врачу. Сильно заикалась – вот это помню. Я уже в школу ходила, в ту, старую, которая за Еврейским кладбищем. А новая за рынком, там, где раньше…
Инга замолчала, выдохнула, точно выбилась из сил.
– Но не мать рассказала русским. Не мать, дед рассказал. Я знаю. Они его били… И отца потом тоже…
В возникшей тишине грохнул раскат грома. Бухнуло с оттягом, как из гаубицы. Гроза приближалась. Восточная половина неба уже налилась чернильной синью, из-за макушек сосен выползала черная туча, чумазая и растрепанная, как клуб паровозного дыма. Инга вывернулась из моих рук.
– Поплыли, – сказала.
От покорности не осталось и следа. Кроткая беззащитность превратилась в безразличную решимость, причем без перехода, моментально. Будто и не она мгновенье назад таяла в моих объятьях, жалась ко мне, как бездомный кутенок. От таких перепадов с ума сойти можно.
– Инга!
Она не ответила, перешагнула через утопленника, не оглядываясь, пошла к воде. Перешагнула, словно через бревно. Тут, на этом берегу, ничто ее больше не интересовало. Ни мертвый парень, ни я. Какого черта мы вообще сюда плыли?
– Какого черта! – крикнул я. – Гроза!
– Да-да! Гроза! – Она зашла в воду, ответила, не обернувшись: – Поплыли!
Над лесом зигзагом полыхнула молния. Озеро и бор застыли контрастным снимком в ртутной вспышке. Тут же шарахнул гром, ударило с треском, будто кто-то огромный ломился сквозь чащу, круша сосны как хворост.
– Молнией же! Молнией убьет к чертовой матери!
Она оглянулась – стеклянные глаза, пустой взгляд. Зашла в воду уже по пояс.
– Валет бы молнии не испугался.
Сказала и нырнула, не дала мне даже ответить.
– Дура! – крикнул я в пустое озеро. – Истеричка! Вот ведь дура!
Но тут она была права, Валет бы не струсил. Такой же психопат. Сиганул бы под гром и молнии и глазом бы не моргнул.
Первые капли, увесистые и редкие, застучали по листьям и траве, по песку. На неподвижной воде озера появились круги. Их становилось все больше, шум нарастал, приближался. Постепенно все озеро покрылось стальной рябью. Я подошел к кромке воды. Инга не появлялась.