– К Новому году скоплю много денег, – говорил я, – и мы уедем в Ригу. Знаешь, сколько мне платит Адриан? Не поверишь, честное слово. В Риге ты поступишь в свое медицинское училище, я устроюсь в какое-нибудь фотоателье. А после открою студию. Свою. Там же, в Риге, клиентов бездна, туристов тысячи, каждый хочет на фоне Домского собора или на Ратушной площади, да и местные женятся и детей крестят. Не говоря уже про похороны. Даже которые не женятся и не крестятся, непременно умирают. Свадьбы, похороны, крестины – три кита коммерческой фотографии (цитату из Адриана Жигадло я бессовестно присвоил себе). Конечно, непросто; к тому же оборудование чертову уйму денег стоит – все эти объективы и увеличители, но я смогу, честное слово, смогу.
Потом мы печатали фотографии.
Бесстрашной рукой я открыл пачку нашей лучшей бумаги – немецкой, глянцевой, на такой даже неважные карточки выглядят как фотографии из журнала. Инга на этой бумаге смотрелась просто волшебно. Мнение мое необъективно, это безусловно, но я уверен, мне удалось передать главное – мерцающее сияние ее тела. Перламутровую дымку света. Иллюзорную зыбкость тени. Точно кому-то наконец удалось запечатлеть на пленке сновидение. Или тайный колдовской обряд.
– Похоже на ворожбу…
Я не понял, что она имела в виду – изображение или сам химический процесс.
– Что это? – внезапно спросила. – Видишь, Чиж?
Я видел, но рассеянно спросил:
– Где?
– Ну вот же. Сверху, над плечом…
– Тень какая-то. Складки на драпировке… Бывает.
– Бывает? Да это же лицо! Вот глаза, нос, вот рот – ты что, не видишь?
– Иллюзия, – пробормотал с не очень убедительной беспечностью. – Игра света и тени.
На снимке из черно-белой фотографической мути, из несуществующих туч и воображаемых горных отрогов, из клубящегося марева все яснее и яснее проступало лицо: высокий лоб, прищур, кривая полуулыбка. Сильный подбородок и крепкие скулы – даже без офицерской фуражки я узнал его.
Казалось, какой-то зловещий, сотканный из мохнатого тяжелого дыма великан крадется к беззащитной нимфе, ее тело будто светится изнутри, словно мерцает лунным светом; нимфа не ведает об опасности, она в трансе, глаза ее прикрыты, а на лице, на мечтательном детском лице, выражение какой-то сладкой муки – страдания пополам с наслаждением. Ворожба, чистая ворожба…
– Что это? – тихо повторила Инга.
Я молча подцепил фотографию пинцетом и опустил в кювету с фиксажем. Не мог же я в самом деле сказать, что это дух ее покойного отца, который решил таким образом проведать свою взрослую дочь?
Город еще не проснулся, мы брели пустыми улицами. Асфальт сизо блестел от росы, а может, ночью прошел дождь. Мокрыми были липы, они сонно свешивали ветки через ограду, касаясь серебристыми листьями серой мостовой. В темноте парка меж черных стволов полз туман. Если долго вглядываться, казалось, что крадутся сами липы; пользуясь ранним часом и отсутствием сторожей, деревья пытаются совершить побег из города и вернуться в леса. Я их понимал: каково весь свой век провести за чугунной решеткой, изо дня в день слушая трескотню птиц про волю, небо и южные острова с диковинными названиями вроде Занзибара?
На стенах домов, тоже влажных, угадывались географические очертания этих островов и других земель, еще не открытых птицами и отчаянными мореходами. Небо на востоке светлело и уже напоминало перламутровую изнанку ракушки. Но цвета не было, цвет еще не родился.
– Наш Кройцбург – как черно-белое фото, – сказал я, – недопроявленное. Представляешь, прожить всю жизнь в черно-белом фото?
Инга не ответила. Под утро настроение у нее испортилось, она шагала, угрюмо глядя в асфальт.
– Всё. – Она неожиданно остановилась. – Иди.
До ее дома оставалось пять минут тихим шагом. Она клюнула меня беззвучным поцелуем в скулу и быстро, точно боясь передумать, пошла. Я постоял, глядя ей в спину, – нет, не обернулась. Хоть и знал, что Инга не из тех, кто оглядывается, все равно стоял и ждал, пока она не свернет за угол.
После бессонной ночи голова казалась пустой и хрупкой, словно из тонкого стекла; с такими вещами следует обращаться осторожно. А вот день, как назло, предстоял суматошный: свадьба на хуторе где-то под Кукасом. Туда добираться час, еще нужно переодеться – белый верх, черный низ. Парадная униформа ассистента фотографа. К девяти у ателье. И нужно куда-то спрятать фотографии. Но куда? – не мог же я их действительно сжечь, как советовала Инга.
К девяти я, конечно, не успел. Адриан, скрестив руки и уткнув тощий зад в капот «Москвича», укоризненно щурился и дымил трубкой. Вишневые ботинки на квадратном каблуке, клетчатый пиджак цвета горчицы, белоснежные манжеты с янтарными запонками. Алая бабочка пылала на его горле как кровавая клякса.
– Видимо, придется применять систему денежных штрафов, – сказал он, не вынимая трубки и не поворачиваясь. – Садись.