Двор перед домом был забит машинами и телегами. К крыльцу приткнулась лаковая бричка, украшенная пестрыми лентами и дубовыми ветками; на ней молодожены прикатили из церкви. Бричка, двухместная и аккуратная, напоминала игрушку, сиденья, обитые малиновым бархатом с золотыми кистями и бахромой, казались мягкими даже на вид. Точно автомобильная антенна, у сиденья возницы торчал двухметровый хлыст. Лошадей видно не было, но в воздухе стоял терпкий дух конского навоза.
Предусмотрительный Адриан всегда оставлял машину на обочине. Мы вышли на шоссе; его «Москвич» виднелся в самом хвосте оставленных у дороги машин. Мимо нас проскочил газик, должно быть, тот самый, что я подстрелил на склоне. Он вдруг резко затормозил – я одновременно заметил, что газик, оказывается, не черный, а темно-синего цвета, и что заднее окно забрано решеткой, а ниже белыми квадратными буквами написано «милиция». Водительская дверь распахнулась, из кабины вылез милиционер. На ходу поправляя портупею, он направился прямо к нам.
– Краевский, – не спросил, а утвердительно буркнул он, ткнув в меня пальцем. – Ты?
– Я. – Мы остановились, Адриан покосился на милиционера, потом на меня и незаметно сделал шаг в сторону.
– А в чем… – промямлил я и неожиданно зевнул. – В чем…
Воняло копченым гусем, ремень кофра впивался мне в шею, с востока надвигалась гроза – из-за дальнего леса уже выползала чернильная хмарь. Стало невыносимо душно. Происходящее напоминало какой-то невнятный сон: милицейский сержант сейчас достанет из кобуры свой «макаров» и произнесет хрестоматийное «Вы арестованы, гражданин Краевский».
Но кобура сержанта была не застегнута и пуста, на кисти правой руки синела кривая наколка «ВМФ», и все это происходило наяву. Милиционер снял фуражку, вытер лоб обшлагом рукава, сказал, кивнув в сторону газика:
– Садись. – И весело добавил: – Ну, щас ливанет.
Я аккуратно опустил сверток с гусем на асфальт. Снял с шеи кофр, положил рядом штатив. Адриан наблюдал, не произнося ни слова. Милиционер распахнул заднюю дверь. Согнувшись, я на четвереньках влез внутрь. Пол, железный и ржавый, был ледяным, по бокам крепились узкие и, как скоро выяснилось, очень неудобные лавки. Газик дернулся и поехал. В мутное окошко, маленькое, не больше тетрадного листа, едва проникал свет. К тому же изнутри к раме была припаяна стальная сетка, вроде тех, которыми в зоопарке ограждают вольеры с не очень опасными животными.
Сначала, стоя на коленях, я смотрел на убегающую назад дорогу. Адриан, похожий на забытый манекен, стремительно уменьшался: он быстро превратился в штрих и скоро пропал. Донесся глухой раскат грома, подкатился устало и как бы нехотя. Словно там, наверху, ни у кого не было особой охоты возиться с устройством грозы – лить дождь, гнать ветер, пулять молниями. Не говоря уже о звуковых эффектах.
Думалось одновременно обо всем и ни о чем. Мысли прыгали, путались, обрывались. Я сидел на полу, вжав спину в дверь и вытянув ноги. Время от времени зачем-то подносил ладони к лицу и нюхал пальцы. Они пахли копченым гусем. Ни одной мысли додумать до конца не получалось, если не считать, что мне удалось вспомнить еще одно прозвище газика.
– Воронок, – бормотал я, вдыхая копченый дух. – Конечно, воронок. А вовсе не козел. Какой же козел, если воронок…
Что-то странное случилось со временем: ехали мы не больше часа, но, когда меня ввели в кабинет, часы на стене показывали без пяти семь. За столом сидела учительского вида женщина с неинтересным лицом, в углу стоял двухметровый сейф, выкрашенный в цвет молочного шоколада, на подоконнике умирал жухлый кактус. В комнате воняло недавним ремонтом. С той стороны окна белела хлипкая решетка. Женщина без любопытства взглянула на меня, отпустила сержанта, кивнула на стул. Поправив очки, снова принялась перебирать какие-то бумаги.
Стул был в метре от ее стола, почти посередине кабинета. Я сел, закинул ногу на ногу; получилось слишком вальяжно, я незаметно сменил позу и сел прямо. Теперь мешали руки: хотел сунуть их в карманы, но, вспомнив про гуся, передумал. Положил на колени ладонями вверх.
Часы на стене тихо тикали, на столе лениво шелестели бумаги, я разглядывал пол: линолеум, блестящий и совсем новый, неубедительно имитировал серый мрамор. Страх, даже не страх, какой-то ужас, причем ничем не объяснимый, медленно наполнял меня. Втекал вместе с тиканьем и шелестом, вместе с унылым конторским запахом. Мышиный колер, немаркий и практичный, им покрашены стены всех казенных заведений – яслей, школ или тюрем – безапелляционно заявлял о моей виновности. В чем? Да какая разница, они найдут. К тому же справедливость – понятие весьма относительное.
Женщина отложила бумаги и заговорила в семь пятнадцать. К этому времени я уже ощущал себя безоговорочно виноватым. Осталось прояснить сущую безделицу – в чем.
– Манович, – сказала она тусклым голосом.
– Что это? – поднял голову я.
– Это фамилия. – Голос стал жестче. – Следователь прокуратуры Екабпилсского района.