Старинные фотокамеры сохранились превосходно и наверняка работали. Подтвердить или опровергнуть мою уверенность, увы, возможности не было – дагеротипы перестали выпускать почти сто лет назад. К лету я привел чердак в божеский вид. Пользуясь рисунками Гуго, схемами и записями из дневников, я воссоздал на чердаке его тайную студию, ту, где создавались химеры. Его магические вуали оказались гениальным изобретением – шелк или марлю вешали наподобие занавесок как перед объектом съемки, так и за ним;
угол освещения и яркость лампы меняли прозрачность вуали, создавая ощущение таинственной туманности и неожиданной, почти инфернальной, глубины.
На барахолке, что у оперы на Ватерлоо-плейн, мне удалось за пятьдесят гульденов выторговать у хромого югослава старый «Никон» с парой приличных объективов. Проявлять пленку и печатать фотографии я мог, оставаясь на работе после закрытия фотоателье. В июне я начал экспериментировать. Поначалу пытался разобраться и просто повторить – стандартный путь из подмастерьев в мастера в любом ремесле. Изобретательность Гуго восхищала, но еще больше поражала его интуиция: ведь только дьявольским чутьем, и ничем другим, не объяснить лунный отлив рефлексов, робкую дрожь бликов, тягучую негу теней – ворожба, чистой воды ворожба! Кастеллани продвигался на ощупь, он был первым, никто до него не посягал на документальное воспроизведение загробного мира.
Амстердам – город кентавров. Велосипедных. Пользоваться любым другим средством передвижения тут считается дурным тоном. Однако стать идолом велосипеду не позволила голландская рациональность: велосипед – лишь средство передвижения, не более того. На улицах редко увидишь дорогую модель, сияющую новеньким хромом и сверкающую никелем спиц. Истинный амстердамский велосипед похож на калеку, кажется, что он тайком сбежал со свалки, он крив и коряв, местами ржав; кто-то нетрезвый малярной кистью выкрасил его в случайный цвет, оставшийся от покраски тюремной ограды. Такой не жалко оставить под дождем, наскоро приковав цепью к решетке моста или к фонарному столбу. Не стоит тратиться на замысловатый замок, все равно рано или поздно твой велосипед украдут. Кража велосипеда неизбежна как смерть, это самое распространенное преступление в Амстердаме. Если ты стал жертвой, в полицию не обращайся, просто поезжай на велосипедный рынок, что на полпути к аэропорту Схипхол: за двадцать гульденов ты купишь себе другой. Не хуже, но и не лучше, может, другого цвета. Вполне возможно, ты наткнешься на свой, украденный накануне.
Со временем ты тоже станешь асом и будешь держаться в седле не хуже любого амстердамца, научишься на ходу есть картошку из кулька, круто поворачивать, не вынимая рук из карманов, лихо, но невозмутимо уворачиваться от неуклюжих туристов. А какое упоение в вечерний час влиться в стремительный поток, неукротимо несущийся по улицам и мостам, по набережным и вдоль каналов, подобно неистовой стае валькирий с летящими по ветру русыми волосами, крылья ми черных плащей, лентами шарфов и пестрыми подолами платьев!
Свой велосипед я оставлял в прихожей под лестницей. Это был мой третий, два предыдущих, разумеется, похитили злодеи. Местные скажут: три за год – нормальная статистика.
Бросив мокрый плащ в угол, я подхватил увесистый пакет с продуктами и поднялся наверх. Леонора сидела на сумрачной кухне, сгорбившись, смотрела в окно. Она не повернулась; в толстой кофте деревенской вязки поверх шелкового халата она напоминала хворую тропическую птицу. Я потянулся к выключателю.
– Не включай, – скомандовала она и закашлялась.
Я равнодушно пожал плечами, бухнул пакет на стол. Внутри звякнули бутылки. Она снова начала кашлять, закрывая рот комком белого платка. У меня появилось ощущение, что со мной это все уже происходило – здесь, в Кройцбурге, во сне? По окну стекал дождь, уличные огни расплывались, таинственно мерцая рубиновым и лимонным, точно в волшебном калейдоскопе. В детстве я разобрал один, там оказались осколки крашеного стекла и несколько зеркал. Мусор в картонной трубке. Мой совет: никогда не пытайся разобрать калейдоскоп. – А у тебя было прозвище? – спросила Леонора, не поворачиваясь.
– Чиж, – сказал я по-русски.
– Что это?
– Птица. – Я не знал голландского перевода. – Маленькая птица.
Она подняла стакан, сделала глоток. На кухонном столе стоял другой стакан с растаявшим льдом на донышке. В пепельнице рядом лежали два окурка с белым фильтром.
– Кто-то был? – спросил я, разглядывая окурки: да, «Салем» с ментолом. – У тебя был кто-то?
Она снова закашлялась. Я подошел, хотел что-то сказать, но, махнув обеими руками, выскочил в коридор. Сбежал по лестнице, натянул мокрый плащ, вывел велосипед под проливной дождь. Напоследок от души саданул дверью. Проезжая по мосту, нашарил в кармане ключ и с размаху швырнул его в черноту канала.
Умоляю тебя: никогда не пытайся разобрать калейдоскоп.