На следующий день Тесса проснулась на заре, с мыслями о Клэр. Сквозь муслиновую занавеску пробивался дневной свет. Рука озябла на медной эмалированной спинке кровати, пока она вылезала из-под одеяла. Стоя под горячим душем, Тесса думала про сестру: может, та заработалась за полночь в своей лаборатории в Мерке; потом стала соображать, что сегодня наденет, в связи с чем мысли снова вернулись к Клэр: это Клэр подарила ей на Рождество шерстяной вязаный свитер, бежевую штуковину, лишенную всякого силуэта, — сама Клэр очень любила такие свитера. Тесса его примерила и собралась было оставить в Штатах. Но потом передумала и надела свитер в самолет. На праздновании Рождества Клэр сообщила сестре, что получила повышение — она теперь зарабатывает, пожалуй, в пять раз больше, чем Тесса, а вот на одежду тратит меньше — мама их все подшучивает над этим фактом. Тесса уже двадцать семь лет как была младшей сестрой Клэр, но так и не смогла сообразить, стоит ли за этим подарком какой-то подтекст, и если стоит, то какой именно. «Пореже привлекай к себе внимание» — возможно, такой. Или вот: «Прелесть же, если мы станем выглядеть одинаково». Но вернее всего такой: «Мне некогда было заморачиваться».
Тесса вышла из душа и, следуя за облачком пара, вернулась в спальню, воздух покалывал кожу. Достала из груды одежды, валявшейся на полу, черные джинсы, отыскала под матрасом завалившиеся туда носки. Пока она одевалась, взгляд вернулся к медному каркасу кровати, к облупившейся эмали на круглом навершии, которое туда приварил Бен. Официально к ней переехав, Бен подточил балясины в изножье, чтобы они не торчали из-под матраса, а он мог вытягиваться во весь рост, а потом приделал к ним кругляшки, которые где-то выкопал.
Выполнять такие вот ремонтные работы на глубине в сто метров было его повседневным занятием: Бен был музыкантом и, по собственным словам, водолазом, хотя с тех пор, как заболел его отец, на погружения он уезжал гораздо реже, а чтобы залатать дыру в бюджете, устроился на полставки продавать фрукты и овощи на Крытом рынке. Тесса поначалу влюбилась в него на расстоянии, на свидании, которое подстроил Лиам, в «02 Академия», где Бен выступал первым номером. После концерта она еще три дня не снимала зеленый браслет, который ей надели на входе, носила его на виду, когда ходила за покупками на Крытый рынок, смеялась про себя, разглядывая пирамиду ярко-красных гранатов — плодов из царства теней, отведав которые Прозерпина до скончания дней обречена была проводить зимы в аду. Крис предложил ей почитать об этом в книге 1919 года издания, на немецком, и Тесса туда погрузилась. Ушла под воду.
Он пробил ей на кассе два огурца для Криса и несколько яблок для нее, потом заметил:
— А вы улыбались моим гранатам.
У него были крупные пухлые губы, сам долговязый, сутулый.
— А это запрещено?
— Поулыбались и ни одного не взяли. — Он выдал чек, задержав на ней взгляд.
— Вот уж не думала, что у вас сиротский приют для фруктов, — хмыкнула она.
Он рассмеялся. А потом сказал:
— «Брэмли» вам не пойдет, — указывая на одно из выбранных ею яблок. — Возьмите «брэберн». Они посвежее. И ведут себя лучше.
Потом у нее вошло в привычку останавливаться у лотка с фруктами и овощами по пути домой из библиотеки. Бен обычно что-нибудь тихо напевал, повествуя нараспев, чем нынче занимался, киви перекладывал, ла-да-да-ди-да. Всегда один и тот же фартук, каждый раз новый свитер. У Терезы после десяти часов в Бодлиане — покрасневшие глаза и остекленевший взгляд. Приятно было поболтать с Беном и провести пальцами по ершистой шкурке персика.
Случалось, они потом брели к квартире Тессы, нагрузившись подгнившими фруктами, и метали их в заброшенный катер в Порт-Медоу. Бену, похоже, нравилось ее размягчать, доводить до смеха, — он, импровизируя, сочинял песни, где она была героиней, совершавшей эпическое странствие в страну «Профессор античной литературы». Она иногда спрашивала, как там его отец, он отвечал: нормально; бывало и лучше; не очень; сегодня очень ничего. Он стал ее убежищем от работы, она — его убежищем от домашних невзгод.
Потом Тесса пригласила его наверх, и он остался на целую неделю. «Я у него одна из скольких?» — гадала она. С ним такое наверняка постоянно происходит. И кстати, ему наверняка неудобно в моей кровати: пухлый матрас коротковат, ноги упираются в полукруглую спинку. Она утром уходила в библиотеку, а он лежал, по-детски свернувшись клубочком, или ступни торчали между медными балясинами — и она прекрасно знала, что они совсем заледенели (у него было плохое кровообращение). Случалось, что он обматывал ступни краем одеяла и просовывал наружу всю эту конструкцию. И хотя она в результате порой оставалась раскрытой, ей все равно не хотелось, чтобы ему становилось уж слишком уютно. Не было у нее ни времени, ни желания, ни внутренней готовности вступать в серьезные отношения, а то, что познакомились они без всякого официального протокола, позволило им провести следующие несколько месяцев в таком вот вольготном состоянии. Но на седьмом месяце начались разговоры.
