— Я, разумеется, была неправа, — сказала она. — Я, разумеется, была тысячу раз неправа, и если бы хоть примерно представляла, как для тебя это важно, то никуда бы не поехала. — А тогда пропустить похороны казалось совершенно логичным. Она что, сбрендила? Совсем очерствела? — Я горевала, Бен, очень горевала. Думаешь, я не знаю, каково это — потерять отца? Если бы я могла частичкой души остаться с тобой, я бы осталась.
— Знаешь, я в это верил, именно из-за твоего горя. Что в Эдинбург ты поехала… Ну, не знаю, из-за неспособности пережить собственную утрату. Но я тебя переоценивал. Я в это верил, я себе это твердил. Типа, ну чего ты вечно плохо про нее думаешь? Почему держишь ее за отпетую карьеристку? Она же на самом деле человек, не оболочка от человека. Но нет, ты все делаешь только для себя. Ради себя и в Эдинбург поехала.
Это было лишь продолжением их старого спора. «Ты же мне сам сказал: делай все, что нужно», — напоминала она. «Всему есть предел», — возражал он. «Правда? И какой предел устанавливает фраза „делай все, что нужно“?»
— Бен, все не так.
— И я тогда… Это уже на самом деле моя проблема. Я тогда понял, что и за это тоже никогда не смогу тебя простить.
— Бен…
— Бывай, Тесса.
В Вестфалинг Тесса шла согнувшись под убийственной тяжестью слов Бена. Ей было жарко, потно и стыдно. Все вокруг смешалось, размылось, она утратила ориентиры. Город обморочно вращался. Она исходила яростью — яростью за то, что извинилась перед Беном миллион раз, а он бросил ее из-за того, за что, по собственным словам, якобы простил.
А она всей душой прикипела к Габриэлю, торговцу коврами на пенсии, «ныне джентльмену праздного образа жизни», — из-за способности потешаться над собственной телесной немощью, из-за того, что его голубые глаза видели ее насквозь, хотя чашку с чаем он подносил к губам по безумной спирали. В родном домике Бена в Кидлингтоне вся каминная полка была заставлена семейными фотографиями, в этом тесном кружке все явно держались друг за друга, но никто не собирался заставлять Тессу строить из себя трепещущую от обожания подружку. У нее возникло чувство, что ее странным образом приняли, как будто безусловная любовь родителей к Бену распространилась и на нее, хотя она ровным счетом ничего не сделала, чтобы это заслужить. Видимо, именно поэтому в отношении Дунканов ей и виделась какая-то странность: она ничем не заслужила их теплоты, поэтому теплота казалась безличной, безотносительной к ее состоявшимся и несостоявшимся достижениям.
А вот любовь к ней Бена всяко не была безусловной. Бен убедил себя в том, что поехать в Эдинбург ее заставила загнанная вглубь боль утраты собственного отца, — в разговорах с ней он об этом даже не упоминал, но, похоже, именно за эту ниточку и цеплялся, чтобы не разувериться в том, что она все-таки живой человек. А не гулкая пустота. «Оболочка от человека». Это неправда. Или она действительно страдает эмоциональной неполноценностью? Нет, в Эдинбург она поехала, потому что должна была сделать этот гребаный важнейший доклад, ради того, что тогда казалось началом карьеры. И если Бен этого не понимает, это его проблема. Она бы, разумеется, не поехала, никуда не поехала бы, если бы знала, что в результате его потеряет. Однако то, что всю подноготную он выдал ей именно тогда, когда она особо в нем нуждалась, причем сначала на словах ее простив, — бесило ее до чертиков.
А сильнее всего — даже сильнее его отсутствия — Тессу злило то, что понять ее он почему-то мог только через призму невнятного представления о том, что значил для нее ее отец. О том, что она якобы так и не справилась с утратой. Она видела в мыслях, как он, его мать и тетушки спрашивают, где Тесса. Она не умеет справляться с чувствами. Очень тяжело переживает утрату. Нет. Он наверняка принудил себя использовать какие-то эвфемизмы.
В реальности все было просто: Бен был нужен ей прямо сейчас, но отказался предоставить себя в ее распоряжение. Она двинулась дальше в Вестфалинг, сжимая в руке листок бумаги, ощущая себя так, будто всю личность изъяли у нее до волоконца, спряли в такую тонкую ниточку, каких вроде и на свете-то нет; ну, тянуть еще год эту лямку — какая теперь разница? Она хотела жить по своим правилам в этом городе — городе, который за столь короткий срок стал для нее враждебным и угрожающим: машины и автобусы едут не по той стороне улицы, светофоры работают черт-те как, в Вудстоке тебя того и гляди собьет пригородный автобус, особенно если ты не англичанин, они-то привыкли на переходе смотреть налево, а не направо. А если ты в Оксфорде и не англичанин, приходится на всякий случай смотреть в обе стороны, да и тогда ты не застрахован от случайностей. Ну и всегда пасмурно. Каждую минуту того и гляди заморосит, а то уже и льет, холодный ветер хлещет лицо и руки. За домами показался бельведер Вестфалинга.
