И вот, увильнув от предложения Мартези поиграть в теннис и ответив еще на несколько электронных писем — случалось, что ящиком Тессы он занимался добросовестнее, чем своим собственным, — а также полив цветы в саду, он зашагал — стоял прохладный полдень конца марта — в магазин «Оксфорд юниверсити пресс» на Хай-стрит. Отыскал четырехтомник, заплатил за четвертый том (115 фунтов), а потом, удовлетворенный покупкой, решил наведаться в Вестфалинг. Подарок он завернет в красную бумагу. Можно выбрать какой-нибудь другой цвет, которого он никогда раньше не видел, — еще сильнее отпустить рычаги контроля. Возможно, Тесса обратит на это внимание. Только нужно, чтобы ему кто-то помог. Какой там у Тессы любимый цвет? Он почти не сомневался, что красный.
Он кивнул Максу, сидевшему у домика портера, поднялся по Седьмой лестнице к себе в кабинет. Университет почти опустел — каникулы. Огурец в холодильнике подгнил, лаймов не осталось, в воду добавить нечего, а он так это любит. Обычно лаймы или свежий огурец приносила Тесса. Он что, ненормальный? Что он натворил? Он лишится ее, а ведь она идеальна во всем. Когда-то она действительно была к нему небезразлична, а он осквернил колодец ее благожелательности. Подумал про мать, как она лежит одна в хосписе, а рядом этот суррогатный Коннор, — и едва не расплакался. Последнее желание позвонить Эду Трелони испарилось, на место его пришли печаль и душераздирающие муки совести. Так что Крис ответил на письмо Мартези, сказал, что все-таки выйдет с ним на корт, а потом рассеянно побрел сквозь плотную толпу туристов на Крытый рынок, где купил два огурца, чтобы нарезать и добавить к воде вместе со льдом.
Утром Тессе поручили отнести мешок с бутербродами и чипсами в микроавтобус, который дожидался на пустынной темной улице; не закрывая полностью дверцу, она, как и остальные, рассовала свои вещи под сиденья. На место они прибыли с рассветом.
Тесса, Лукреция и Грэм выгрузили кучу всяких инструментов: лампу, малярные кисти, пластиковые бутылки, перчатки, наколенники, шляпы, аэрозоли, спицы, карандаши, ножи, клипборды, стратиграфические листы, разнообразные колышки, лопату, кирку, тачку, пластмассовые ложечки, резак, брезент, пенопластовые коврики. Дошли до могилы. Занималась заря. Свет был розово-охристый, Тесса чуяла в студеном воздухе запах океана.
Она уже выучила наизусть, где находится нужное захоронение, по нему и ориентировалась в некрополе, но уже на подходе вдруг с изумлением подумала о том, какой же он обыкновенный, как похож на соседние — каждый размером с дровяной сарайчик с темным проемом входа, обложенного камнем. Стены из раскрошившегося кирпича и эпитафии — или их отсутствие — на карнизах над входом.
Пока не зажгли лампу, внутри почти ничего не было видно. Лампу подключили к двадцатиметровому удлинителю, допотопной змеей тянувшемуся до генератора. Теперь в каменных внутренностях склепа стало светло, как в операционной. Четко различались шероховатые подробности каждого квадратного сантиметра — за вычетом тех мест, куда падали тени живых. Здесь было два аркосолия — в этих полукруглых нишах находились саркофаги. Каждый из саркофагов покрывала массивная плита — кубообразный кусок известняка сто восемьдесят на двадцать пять сантиметров, толщиной около пятнадцати.
— Давайте с северо-западной части начнем, — предложила Лукреция Тессе и Грэму — он скрючился в центре склепа, в полный рост ему было не встать. — Доберемся до скелета, поймем, мужской он или женский.
Через десять минут прибыл коронер, уже в резиновых перчатках, с клипбордом в руке, а с ним двое мужчин в белых рабочих штанах, плотных перчатках и сапогах. Оба они были худощавыми, седоватыми, кожа обветренная от работы на улице, одному под пятьдесят, с белесой порослью вокруг обширной лысины, другому под сорок, лицо круглое, сам дородный.
Все шестеро сгрудились в могиле, дыша одним и тем же сырым воздухом. Тесса стояла в сторонке и наблюдала. Лукреция заговорила с теми двумя по-итальянски, они отряхнули ладони и подошли к северо-западному аркосолию, где предположительно находились останки либо Публия Мария Сцевы, либо его жены Сульпиции.
Лукреция произнесла: «prego», рабочие встали по краям от крышки, Грэм — в середине. В свете лампы была заметна каждая поднятая ими пылинка. Грэм скрючился, подсунул кончики пальцев под иззубренный край плиты. Лукреция что-то быстро тараторила рабочим по-итальянски, потом переводила для Грэма.
— Сначала будете тянуть на себя. Prego.
— Uno, — произнес первый рабочий.
— Due, — произнесли они вместе.
— Tre, — произнесли все трое.
