Прошло уже сорок четыре года, но в памяти свежи тяжёлые воспоминания. Сейчас меня избрали членом комитета бывших узников концлагерей. На собрании 10 августа присутствовало около пятисот человек. Надо сказать, что у нас много нерешённых вопросов. Например, в комитете нет единого мнения о том, кого именно считать бывшим узником концлагеря. Некоторые не хотят признавать ими детей войны, которых фашисты ввозили из оккупированных областей СССР, забирали у них кровь, потом на некоторое время помещали в лагерь, большинство здесь погибло. Некоторых детей забирали к себе сердобольные местные жители. Мало ребятишек выжило. Вот тех, кто выжил, не все «саласпилсцы» хотят признавать бывшими узниками. По-моему это несправедливо. Как несправедливо и то, что им до сих пор не предоставили никаких льгот. А что касается таких, как я, то мы вообще не знаем, являемся ли участниками Великой Отечественной войны или нет? По крайней мере, соответствующих документов у нас нет. Меняется время, меняется и оценка места каждого в тех жестоких событиях. Представьте, Саласпилсский мемориал, оказывается, до сих пор находится в ведении управления благоустройства Рижского горисполкома. Не странно ли это! Наш комитет должен по-новому направить работу в мемориале. Живой узник скажет молодёжи то, чего не знает ни один экскурсовод.
На снимках: мемориал на месте концлагеря в Саласпилсе.
В его голосе не было радости. Я удивилась: у человека книга вышла, а он словно и не автор. Но Андрис Спрогис объяснился: — Писал я её давно, ещё в 1978 году. Обстановка была другая. Никто не говорил о секретных протоколах Риббентропа — Молотова. Не шла речь и о независимости нашей Латвии. Получается, что эта книга о вчерашнем дне.
Андрис Спрогис, редактор латышского журнала «Draugs» (Друг), произнёс свои слова убеждённо и жёстко. А я подумала: вот сидит передо мной самый младший «менгеровец», член детского братства маленьких латышей, занесённых войной в далёкую Татарию. В бедную захолустную деревню Большие Менгеры, где они выжили, где всех объединила беда. А он, ещё карапуз, мало помнящий подробности эвакуации, сумел пронести через всю жизнь убеждённость в человеческой доброте.
Андриса не было с теми ребятами, на которых в пионерском лагере «Кроте», под Лиепаей, 22 июня 1941 года пикировали немецкие бомбардировщики. Его семья добиралась до Менгер самостоятельно. Но правду тех тяжёлых дней он понял, повзрослев. Собрал дневники, письма, фотографии, рисунки детей, свои собственные отрывочные воспоминания. Ведь в самый разгар войны ему было всего четыре года.
А четыреста латышских пионеров, убегая из лагеря «Кроте» от немецких самолётов, один за другим падали на изнурительных дорогах под бомбёжками. Их путь до Больших Менгер через всю европейскую Россию усеян могилами. Пропал без вести девятилетний Лейя Шапалс на станции Сошихино 6 июля 1941 года, погибли в тот налёт ещё несколько детей. Их опознавали по остаткам одежды. А оставшиеся в оккупированной Латвии безутешные родители только в 1942 году узнали о судьбе своих, попавших в Татарстан детей, из предсмертной записки комсомольца Аркадия Акерблумса. Он вернулся домой через линию фронта, был арестован гестаповцами и посажен в центральную рижскую тюрьму. Оттуда он написал своей матери и Милде Михайловой, бывшей пионервожатой из лагеря «Кроте». Аркадий сообщил о судьбе детей, добравшихся до татарской деревни. В конце приписал: «Я верю в свою правоту! Да здравствует революция!» Фашисты казнили этого паренька, обвинив в «преступлениях против вермахта».
Андрис Спрогис в своей книге «Izglabta berniba» («Спасённое детство») констатирует: «А. Акерблумс был настоящим комсомольцем, он сложил голову за Родину в своё восемнадцатое лето».
В Татарстан прибыло только двести восемьдесят ребят из четырёхсот. Дети гибли не только при бомбёжках. От болезней и голода тоже. Позже в Больших Менгерах организовалось целое латышское землячество, открылась школа-интернат. Правительство советской Латвии, эвакуировавшись в Москву, разыскивало по всей стране латышских специалистов и педагогов. Оно заботилось о сохранении кадров для послевоенной работы на территории освобождённой Латвии.
В менгеровской школе — интернате собрались известные педагоги — Александра Арне, Моника Смелтери, Сарма Судмале, Лате Шпрунка… Трудное было житьё. Но дети учились, старшеклассники работали летом в колхозе. Александр Савицкис первым получил удостоверение тракториста. Лаймонис Грундманис водил комбайн. Латыши научились говорить по-татарски, а местные татары знали кое-какие выражения по-латышски. Звенели над полями татарские, латышские и русские песни. А песню про Москву пели все вместе, каждый на своем языке. «И великолепно друг друга понимали», — подчёркивает А. Спрогис.
Вот сценка: «Татарская мамуля поставила на стол всё лучшее, что есть в доме. И приговаривает: Ешьте, дети, ешьте! Вы так давно не ели домашнего»…
