Я окинул наше будущее жилище критическим взглядом.
— Да вы не беспокойтесь, дом хороший, новый! — заверил Кулак. — И дверь крепкая, с засовом! — почему-то он отметил эту деталь особо.
— А это важно? — Я внимательно посмотрел на него.
— Да как сказать… — Кулак как-то странно взглянул на меня. — В лесу живем, может и сгодиться… Ну, вы обживайтесь тут, а я побежал! Дел полно, да и за людьми приглядеть надо, не случилось бы чего. Нужно будет что, так вы прямо ко мне обращайтесь, значит. Я в конторе своей всегда, и живу там. Ну, пошел я!
Он напоследок взглянул на Юли и заковылял в противоположный конец поселка.
— Странный он какой-то, — задумчиво произнесла Юли, провожая его взглядом.
— Нормальный человек! Поживешь здесь, привыкнешь.
Она посмотрела на меня, но ничего не ответила. Послушно поднялась по лестнице вслед за мной. Я распахнул дверь, пропуская ее в дом. На пороге еще раз обернулся. Посреди поляны Хрящ все еще мастерил гроб, с энтузиазмом скульптора обтесывая толстый древесный ствол. Полуденное солнце нещадно палило, заливая поляну ослепительными красными лучами, но старатель, казалось, не замечал этого, увлеченный своей работой.
Ягу-ууу-уу-у!.. — протяжный вой шершера разнесся над лесом, действительно, чем-то похожий на вой шакала.
— Что это, Максим? — Юли, зябко ежась, прижалась ко мне, подняла лицо, освещенное луной.
— Ничего… Это шершер воет… Не бойся, сюда он не придет.
Я крепче обнял ее за плечи, вслушиваясь в леденящий душу вой. В сером свете луны, стлавшемся над дощатым полом, словно туман, проступал край деревянной лавки в углу, бревенчатые стены, крепкая, умело сработанная дверь, запертая на железный засов. Нет, сюда он не заберется. В узкое, похожее на щель, окно виден край черного неба, залитого лунным светом. Звезд совсем не видно.
Вот на фоне неба появился широкий лохматый лист, похожий на лист пальмы, и на полу, в полосе лунного света, возникла и вытянулась до противоположной стены черная тень. Пожалуй, эта тень — единственная реальная вещь в этом, похожем на сон, мире. Я снова взглянул на Юли. Она смотрела на меня, словно изучала мое лицо. Глаза у нее огромные и глубокие, как ночь за окном, и сейчас такие же серые. Сказала, как будто только что догадалась о чем-то:
— А ведь ты тоже боишься, Максим!
— Боюсь?.. Что ж, пожалуй, боюсь… Ты права.
Она обняла меня за шею, уткнулась лицом мне в грудь, тяжело вздохнула:
— Ой, Максим! Скорее бы кончилась эта ночь! Скорее бы утро!
Да, она права, я тоже никак не могу привыкнуть к этим ночам, залитым мертвенным светом луны, к этому ужасному вою шершера.
Полоса лунного света затрепетала, словно на ветру. Скоро уже утро! На небе начинают появляться облака, значит скоро утро. Здесь всегда так.
— Максим! — позвала Юли. — А правду говорят, что у шершера шесть ног, грива, как у льва, и голова, как у крокодила?
Я посмотрел на нее.
— Где ты такое слышала?
— Хрящ рассказывал.
— Ерунда! Это он шутил так. Все звери здесь такие же, как на Земле, или почти такие же, и привезены они сюда с Земли, и лес этот тоже привезен с Земли! Поэтому у них не может быть шесть ног! Такое бывает, наверное, только у мутантов в зонах захоронения радиоактивных отходов, но люди там не живут… А шершер, он похож на обычную собаку, только побольше… Спи!
Снова завыл шершер — протяжно и тоскливо. Я нащупал кобуру, висевшую на стене, вынул пистолет. Патрон остался всего один, последний. Я встал с топчана.
— Ты куда? — встревожилась Юли.
— Сейчас. Не бойся! Я сейчас, только посмотрю.
Я подошел к двери, отодвинул тяжелый засов. Дверь, жалобно заскрипев, отошла от толстого бревна, служившего косяком. Узкая полоса серого света проникла внутрь дома. Я раскрыл дверь совсем и остановился на пороге.
Широкая поляна, служившая главной и единственной улицей в поселке, была пуста. В лунном свете все вокруг выглядело как-то нереально и нелепо, словно это огромная театральная декорация: и бревенчатые дома на сваях, и черная зубчатая стена леса с обеих сторон вырубки, и луна, похожая на большой серый фонарь. В самом дальнем конце поселка светился крохотный огонек, — в этом месте стояла контора, и сейчас там, наверное, никого нет, только Кулак сидит за своим столом, и хлебает из глиняной кружки бродило, да иногда подходит к окну, ковыляя на костыле, чтобы посмотреть, не наступило ли утро.
