Жан сразу же узнал тетрадь по переплету. Манон писала в этой тетради, когда они в первый раз встретились, в поезде, по пути в Париж. Когда она плакала, покидая свой юг. А потом часто писала ночью, когда не могла уснуть после их объятий, обессилев от любви.
Люк встал, протянул дневник Жану, но не выпустил из руки, когда тот взял его.
– А это тебе от меня, – сказал он спокойно.
Жан уже ждал этого и знал, что не смеет уклоняться от удара. Поэтому он только закрыл глаза.
Удар пришелся в подбородок. Он был не очень сильным, но достаточно ощутимым, так что у Жана даже перехватило дыхание, на секунду потемнело в глазах и он, попятившись, уткнулся спиной в стену.
– Ты не подумай, пожалуйста, что это за то, что ты с ней спал, – произнес Люк откуда-то издалека извиняющимся голосом. – Когда я женился на Манон, я знал, что
В сознании Жана на мгновение смешалось множество образов.
Его запретная, мертвая комната в Париже, на рю Монтаньяр.
Комната Манон, теплая и светлая, и это ложе смерти.
Рука Люка в его руке.
И вдруг он вспомнил.
Он еще как чувствовал, что Манон умирает! Только не понимал этих сигналов издалека.
В те предрождественские дни, когда он часто, крепко напившись, погружался в какие-то тяжелые, смутные грезы, он слышал ее речь. Обрывки фраз или отдельные слова, смысл которых ускользал от него. «Дверь на тирамису»… «цветные фломастеры»… «Южный огонь»… «Ворон»…
И теперь, стоя в ее комнате, держа в руках ее дневник, он чувствовал, что найдет там эти слова.
На него вдруг снизошел глубокий покой, а подбородок ныл от благотворной, заслуженной боли.
– Есть-то ты сможешь… с этим? – смущенно спросил Люк и показал на челюсть Эгаре. – Мила приготовила цыпленка в лимонном соусе…
Тот кивнул.
Он не стал спрашивать, почему Люк посвятил Манон свое лучшее вино. Он сам понял это.
