— Облака несутся! Лунишка, что твоя арбузная корка, ныряет… — И, позабыв про погоду, ринулся восхвалять Сергея Невраева: — Я эти свои соображения прежде всего Сергею адресую. В смысле — незачем удивляться, отчего не звонят в колокола и не показывают его физиономию по телеку. Да он, конечно, не ждет и не удивляется. Он, Сергей наш свет Васильевич, не знаю даже как сказать, он, в общем… такие больше иных-некоторых, всяческими наградами увенчанных, в нынешнее наше лихоманное времечко требуются. Техника, наука, знание-раззнание, всякие там успехи и открытия — навалом, по самую завязку, а вот чтобы душа, совесть или то самое самоотречение… Забытые едва не начисто понятия. Вдумаешься, и как ветром очищающим… Не карьеру свою научную гандобит, не пьедестал, на котором красоваться да сибаритствовать… Птиц разных, зверей, леса защищает от нас, обнаглевших и запутавшихся в превеликих наших достижениях. Вон, пожалуйста, национальный парк в районе Кенозера, слыхали про такое? А вот будет. Должен быть! И в том его немалая заслуга. Для самого себя что-нибудь выхлопотать его не хватает. Небось и лень. Для других, для братьев наших меньших, для дела вовсе не выигрышного, ни у кого, за редким исключением, не то что поддержки — внимания элементарного не встречающего… Я и то случайно узнал. Наш брат журналист по свету мотается, всюду нос сует. Рассказали, как оно там вытанцовывалось. Здорово, одно скажу. Замечательно! Какую прыть развил! Какую стену равнодушия, исконного российского «моя хата с краю» надо было пробить. Браво, ей-богу. И низкий поклон. А пофортунит дальше, то есть встретит побольше людей понимающих, которые вперед глядеть могут, не только прорехи нынешние латать, так и… целые реки спасет. А с ними леса, климат… Ладно, стоп. Жаль, мы в палатке, не то в самом деле в ноженьки поклонился. Расшибусь, а напишу о Сергее. И не какой-нибудь репортажик. Большой, хорошо оснащенный фактами очерк сделаю. Слова разные у нас умеют произносить, разумное, доброе сеять — да сколько угодно, и обещать с три короба, а вот чтоб за гуж взяться… Не напечатают? Найду, для которых это свое, кровное, для которых своя земля не чужая.
— Ну-ну, — пытался унять его Сергей. — Разошелся. Сам же только что: благодарность ни к чему.
— Дурында ты моя горячо любимая, про тебя для других напишу. Ясно? Чтобы знали, чтобы ведали, чем гордиться следует и кем. Чтобы не только про фирменных девочек сны видели.
— Фу, фу, фу, — отдувался Сергей. Тем не менее укрепляли и поддерживали его шумные эти хвалы, уводили от темных мыслей, безрадостных воспоминаний. Паша… спасибо ему.
— А экспедиция… — Жора Бардошин — будто и не было панегириков в адрес Сергея (либо наоборот — выбили его из всех мыслимых пределов). — Экспедиция работает всегда на одного, двух, на нескольких удальцов. Наши формалисты взяли бы меня на Эверест! Ходил, просил. Долдонят: высотных восхождений у меня нет, звания мастера нет. Надо человека оценивать по его возможностям. А то устроили корпорацию. Я бы их всех там придавил!
— Это как же так, придавил? — восхитился Паша, оставив без ответа Жориково бахвальство. — Ай-яй-яй! Нехорошо, Мы тут о высоких материях, а ты… — И ввернул показавшийся кстати эпизод: — Жорик наш, между прочим, больше всего на свете любит, как бы вы думали, что? — И словно победителя объявляя: — Давить кошечек любит, перебегающих у него под носом дорогу. Мы с ним однажды чуть в Москву-реку не угодили, потому что бедный котик оказался проворнее его «Жигуля».
Воронов не хочет вступать в их счеты, Воронов — о точности и единообразии в наименовании вершин.
— Анекдот состоит в том, что сам сэр Джордж Эверест, начальник геодезической службы, в глаза не видел горы, названной в его честь. — Следом напомнил, что спать давно пора. — Завтра решающий день! — Он прислушался к затухающему в отдалении порыву ветра. — Если, конечно, позволит погода.
Увы, глас вопиющего в пустыне. Паша на всякое слово — дюжину в ответ. У Сергея сна ни в одном глазу. Странное какое-то ожидание. Чего? Чего ему ждать, опрашивает себя Сергей. Ну, разве что завтрашней погоды и как со стеной? Тревога разлита в воздухе, кажется ему, напряжение…
Воронов думает о предстоящем штурме, думает неотступно, хотя вслух ни полслова. Тем не менее лишь позиция Жоры Бардошина однозначна — штурмовать, и никаких гвоздей. У Воронова, у Сергея, да и у Паши Кокарекина отношение сложнее. Эта усложненность и непроясненность мотивов оказывается еще одной движущей силой непрекращающихся споров.
— Чего ради уповать на «авось» и «кривая вывезет», а после проклинать? — увещевает Воронов. — Ум человеку для чего дан?
— Умный в гору не пойдет! — посмеивается Жора.
— Умный сделает так, что другие будут на него работать, так по-твоему? — озлившись, накинулся Павел Ревмирович. — К этому твоя философия сводится?
— А что, точно, — соглашается Жора. И, ерничая: — А слюнтяй свое, кровное, другому отдаст.
Павел Ревмирович молчит. Потом, будто сорвавшись со всех своих опор:
