— Играешь в простачка… Давно вижу, весь твой альпинизм в том и состоит, как бы в мастера спорта пролезть. Спишь и видишь…
— Чья бы корова мычала!.. Сам-то, погляди лучше на себя. За спиной Сергея и разряд получил, и все. И наушничаешь ему за то. Трепло несчастное!
— Вы что? — вмешивается Воронов. — Сейчас же прекратите.
— Я трепло? — Кажется, все уязвленное чувство справедливости, все негодование, постепенно нараставшее и достигшее апогея, слились в глухом Пашином вскрике. — Да как ты смеешь? Ты! Пенкосниматель! Знаю о твоих делишках, сирота казанская. Привык на чужом горбу в рай… И про твои, простите за выражение, научные труды теперь знаю. Как за уродиной профессорской дочкой в Казани ухлестывал, проходу ей не давал, а помер папочка, и все его бумаги неким чудесным образом исчезли. Не расскажешь ли, ты в их доме ел и пил, дневал и ночевал. Не так, что ли?
— Это рыжий тебе наплел? Ну я ему дам. Он у меня пожалеет, что из Одессы уехал. Я ему устрою… метель. А насчет пенок…
— Иначе спускаемся вниз, — пытается остановить Воронов. — Отменяю восхождение, и вниз.
— Насчет пенок… — Жора Бардошин смеется: — Я с варенья пеночки снимаю, а ты…
— А ты, я вижу, в самом деле идешь на отказ от штурма стены, — уже не угрожая, но констатируя складывающееся положение, властно заявляет Воронов. — Очень жаль!
Жорик Бардошин не в открытую, однако вполне откровенно посмеивался на остережения Воронова. Как же, обойдутся они без него! Да Воронов все восхождение затеял ради стены. Чуть не целый год готовились. А когда он, Жорик, маханул в Одессу-маму и далее, как замыслил, тот ждал без дураков его возвращения. Ждал и какого-то вызвавшегося на его место паршивца побоку. И чтобы отменить сейчас, когда она, стеночка разлюбезная, вымечтанная, вымоленная, рядышком, сидим под нею, — хе-хе!
Жорик уже подремывал, успокоенный железной логикой своих соображений, и совершенно между прочим, развлекая себя, принялся вспоминать кое-какие события минувшего времени.
Горьки и сладки были эти переживания, но теперь, после блицтурнира с Фросей, или Фро, как он, несколько осовременивая, переиначил ее имя, теперь — ты скажи! — снова настраивали вовсе даже не на минорный лад, напротив — бешеное желание пробудили добиться своего.
Не тут ли таился секрет Жориковых успехов: он не признавал поражений; никогда не считал их окончательными; что бы ни случилось, какие бы фокусы ни подстраивала обманщица фортуна, это были лишь подножки, которые не в состоянии сбить его с ног. Его кредо? Бороться до конца всеми возможными методами!
Конечно, если подходить с нормальными мерками и трезвым рассудком, конечно, большой ошибкой для нашего Жорика было влюбляться в Регину Невраеву.
Хорошо, весело, беспечально жилось ему благодаря заботам меняющихся дам, которые, высоко оценивая некоторые его достоинства, терпели непостоянный, легкомысленный нрав. И вдруг — нелепая, жгучая страсть к женщине не то чтобы недоступной (по мнению Жоры такого в природе быть не может), но не проявляющей ответного интереса и, что уже вовсе обременительно, оказавшейся к тому же еще и женой товарища. Ибо случилось так, что с Сергеем Невраевым они стали если не друзьями, то товарищами точно.
В прошлом году в июле наш Жорик отправился в Алибек. Старый, хорошо освоенный альпинистский район, вершины на любой вкус, и, главное, рукой подать. С Региной вроде бы окончательно наперекосяк. Сколько можно, тебя игнорируют, тобой пренебрегают, мало того, что не желает общаться, а и на самые деликатные, подчеркнуто робкие попытки заговорить — пренебрежительное молчание и отворот в сторону; что же дальше-то, куда еще! Да и кандидатская, с которой Жорик вполне благополучно разделался и даже ранее срока, тем не менее масса писанины, хождение по инстанциям, наконец, защита, а там утверждение в новой должности; другие менее приятные хлопоты и приятные тоже, всего не перечесть, однако отвлекают и лечат. Излечивает эта самая крутня от душевных болестей и обид. Тут еще девочка очень замечательная Жорикину дорожку пересекла, папа — замминистра. Впрочем, папа-то и смущал. В самой той области папа, где Жорик подвизался. Весьма неплохо, имея обнадеживающую опору, на серьезные отношения поворачивать, да только… И объяснить, по сути, нечем, но на данном историческом этапе не мог даже и вообразить Жорик столь однозначное завершение своей вольной жизни. Не говоря уже, что предыдущее казанское жениховство хоть и принесло ему в конечном счете кандидатскую, но и обвинений разнообразных навалом. Итак, с гудящей от перенесенных забот и хлопот головой и как бы даже расстроенным сердцем приехал Жорик Бардошин на Кавказ.
