…Интонации, вернее, отсутствие их, поражавшее поначалу при разговоре с Семеновым, — от него впервые услышал, он рассказал. Хрипловатый такой, вялый голос, никак эмоционально не окрашен, и потому, что ни говорит, кажется заурядным, лишенным значения; а тогда разошелся… На базаре в Сухуми встретились прошлый год после гор. Вечный начспас, о нем говорили, скольких на своих плечах вниз спустил, сколько трупов вытащил. Долговязый, тощий, насчет поесть вроде нашего Кокарекина. Ходили, помнится, по рядам — фруктов, винограда! Пробовали вино, в Москву думал привезти, Семенов тоже чачей на зиму запасался; у того четверть стакана, у другого, захмелели оба. Семенова и повело, разоткровенничался, расклокотался: никак не удавалось ему, да, труп обнаружить (место указанное вдоль и поперек излазил), зимний еще, зимой человек погиб, а по убеждению Семенова — убит был. Так прямо он тогда и сказал. Двое, их было, вдвоем ходили. Тот, другой, спустившись, плел басни, будто видел, как камень угодил в висок (шли почему-то без веревки, на головах ушанки). А вернулся без ледоруба. Но дело не в его россказнях, дело в том, что не было патологоанатомической экспертизы. Семенов не мог труп отыскать. Еще жена погибшего понаплела разных разностей. И вот тип тот («Как, однако, устроена память! Случившееся до того противно его душе, что и фамилию не запомнил») мало того, что на свободе, сюда в горы приехал, просился в нашу группу, и Михал Михалыч за него ходатайствовал. Каково! Вершина, на которой трагедия произошла, отлично должна просматриваться отсюда, с гребня, после стены. Снег валил все лето, но и солнце…
«Возможность нужна, — заторопился Сергей. — Вчера на скалах: нечто вроде желоба вверху, крупа снежная, ветром сдувало, и сыпалась, Жора как раз под струйкой этой снежной застрял, ни взад, ни вперед, я еще подумал — да нет, зачем, из опасения за него подумал: если камень пойдет — Жоре некуда деться. А он все стоял, на плечи, рюкзак сыпало, головой потряхивал, отдувался…»
И вдруг, как сам под снежным этим душем очутился:
«Что со мной, о чем я? С ума я сошел! Суть даже не в уликах, суть — невозможно выдержать: убийца. Ну, когда нападают… Но хладнокровно выбрав момент?.. Да там и камней никаких нет, — пытался Сергей стряхнуть наваждение. — Какие камни на стене? Абсурд. Морок с начала и до конца».
Но вместо облегчения, вместо хотя бы признака свободы от ужасных своих намерений навалилась безысходность: дальше жить так не может.
«Ввел его в свой дом. Расхвалил. Ввел в круг таких людей, как Воронов, как Лепорский. Совершенно иной уровень мышления. Воронов — ладно, хотя взгляды, как бы помягче выразиться, несколько не от нашего уже времени; но Слава Лепорский… Нынешнюю его заминку взять — разве не показатель, разве не доказательство! Сотворил что-то хитрое, далеко ведущее в генной инженерии, сейчас же его в головной институт, кучу помощников, оборудование, какое и во сне не приснится, а ему раздумалось тему эту двигать, сколько ни уламывали — ни в какую, занялся бройлерными цыплятами. Последствия подобной партизанщины не заставили себя долго ждать. Из головного института, естественно, попросили, с академией сорвалось, а уж было налажено, обратно в родные пенаты — место занято, и пошел Славик в Тимирязевку студиозусов к экзаменам натаскивать.
Впрочем, Жора заявил, что сие лишь доказывает, что с хорошеньким «приветом» Слава Лепорский. Плевал он на Славку и его онёры. Другое Жору интересует.
Видел прекрасно его ухаживания за Региной, а все равно мысли допустить не мог, что он, что она…
Неправда. Мысль эта, подозрение угнездились чуть ли не сразу. Да только кого чувствуешь потенциальным врагом — тем и восхищаешься. Нелепая гордость, боязнь выказать свои сомнения, свой страх… Игра в прятки с судьбой? Или жалкая надежда, что не проявивший своей подлинной сути противник ответит той же монетой?
Что философствовать, — не в состоянии ни с чем примириться и остановиться окончательно ни на чем не в состоянии, сказал он себе. — Не хватает еще колочения в грудь и патетических восклицаний. — И с сильнейшим отчаянием: — Оторваться от связки Воронова надо! Если бы наши рюкзаки остались у них, а мы налегке… Воронов скажет, вытягивать каждой двойке свои рюкзаки. Уговорить, если так. Бардошину лишь бы скорее, скорее. Стена — предмет его вожделений, пища зазнайству».
Лихорадочное, кружащее голову возбуждение, и все выстраивается почти без натяжек, кажется логичным, правильным. Всякая головоломка — ключ рядом.
«Оторваться, непременно как можно дальше оторваться от связки Воронова, — твердит Сергей. — Чем-нибудь их задержать. На худой конец — идем на разведку: набьем крючья, веревку навесим. Там, потом… Главное — оторваться. И чтобы Воронов не перетасовал связки.
