Павел Ревмирович, Паша может все испортить, — закрадывается опасение. — Он многое знает. Может быть, больше, чем я думаю. Может быть, он и раньше знал, что Бардошин ни в какой Одессе не был. Распирает его прямо-таки. И он что-то подозревает. Догадывается относительно моих планов. Пытается помешать. Постой, их же не было, планов… Какие планы? — останавливает он себя. И через минуту: — А может, как-нибудь само? Камнепад? Снежный карниз… Такой ветер мощнейшие карнизы наметет. Лавина!.. Лавины, похоже, охотятся за Жорой Бардошиным». На тренировочном восхождении, едва он прошел со своей командой, трещина по снегу побежала, глухой, тяжкий всхлип раздался, словно гора охнула, и склон, который они только что месили, поехал. Клубясь, грохоча, набирая скорость, захватывая целые поля вокруг, превращая их в крутящийся снежный вихрь, заставляя содрогаться, кажется, сами горы, полетела лавина. И еще было, и тоже только-только он прошел. А в прошлом сезоне прихватила его мокрая, самая коварная. Но ребята успели, вырвали Жору. Лавины охотятся за ним. Каким-то десятым чувством Жора догадывается, и неохотно, с опаской идет по снегу.
Очнувшись на минуту от злобных своих грез, мучимый едва ли не отвращением к себе и своим надеждам, но еще более невозможностью найти иной, приемлемый выход, Сергей в изнеможении сникает. Опустошенность, тоска, и податься некуда. Это росло, спело, наливалось ядовитым соком в тайниках, о которых не хотим и думать, и вот загнало его в тупик.
«Так — чтобы не страдали другие, не мучились бессильно и не кляли свою судьбу. Завтра на стене… Завтра».
Признаюсь, Павел Ревмирович Кокарекин в первое время моих розысканий, связанных с будущим повествованием о Сергее Невраеве, как бы даже и не существовал для меня в виде, так сказать, личности или заметным образом выраженного характера. Балагур, забияка, опять же технику или чем он там призван заниматься, на журналистику променял. И потому услышанное от Воронова в добросовестнейших подробностях изложение нескольких монологов Павла Ревмировича пробудило во мне определенный интерес к неоднозначному этому молодому человеку. Ну а так как встретиться мне с ним поначалу никак не удавалось — то в отъезде, то почему-то не может, при всем желании ни минуты свободной, — кое-что урвал из вторых, из третьих рук. И по горячему следу — в записные книжки. Да простятся мне невнятность изложения, отрывистость, клочковатость, а то и непомерная старательность при описании третьестепенных подробностей — одна из причин как раз в горячем стремлении быть елико возможно ближе к этим записям и, следовательно, к тому, как оно закручивалось в действительности.
Ну а что касается Павла Ревмировича, признаюсь: настолько разожгло желание познакомиться с ним, что, встретившись случайно, накинулся как тать в ночи. Немного, однако, удалось мне из него выжать. Был он подчеркнуто сдержан, лаконичен, чем, если угодно, пробудил еще большую симпатию и твердое намерение узнать его ближе. Думается, что подобный тип мышления, или, иначе, склад ума, может быть отмечен как далеко не установившийся. Встречается, но насколько часто? Мне вот повезло, узнал и радуюсь. В наше время телевидения, плотного общения в любого рода деятельности, когда из-за бесконечных столкновений поневоле сглаживаются, сошлифовываются индивидуальные особенности, характер становится все большей роскошью, которую далеко не всякий в состоянии себе позволить. Может быть, не сумел я как следует оттенить, сделать выпуклыми наиболее привлекательные его черты — в какой-то степени боязнь пересластить, тем более удариться в риторику останавливали меня.
Заканчивая теперь неловкое это присловие и вполне понимая, что иной читатель может и оставить страницы, посвященные Павлу Ревмировичу, тем не менее еще и еще сознаюсь в своей приверженности к таким вот не слишком выдающимся, не бог весть насколько удачливым, зато жарко, истово влюбленным — пожалуй, никак по-другому не сумею назвать — в душевную красоту. Громкие слова, скажут мне? О нет, отнюдь.
Итак, привожу исповедальный рассказ Павла Ревмировича о его детских годах. Они, как известно, во многом определяют, каким станет человек; когда еще, как не в детские годы, закладываются основы поведения, более того — система взглядов. Что получил до двенадцати лет, то и будет развиваться. А кроме того, совсем неспроста пустился Павел Ревмирович в свои откровения. С его-то нравом, задиристым и скрытным, самолюбивым и бестолково-веселым, и так обнажаться? Что-то он определенно предчувствовал, каких-то действий опасался и на свой лад пытался предотвратить. Оттого и обращение неожиданное и пылкое к «святым воспоминаниям детства», которые, по грустному убеждению поэта, не в силах ничего остановить. Но по порядку.
— Думаю, если бы у нас устраивали турниры, кто кого переговорит, — заявил мне Воронов в одну из встреч, когда особенно донимал его своими вопросами, — Павел Ревмирович Кокарекин был бы первым кандидатом в книгу Гинесса.
