Лицо его в крови, разбитая губа пухнет, превращаясь в котлету какую-то. Нос тоже, черт бы его побрал. Жора ложится на спину, чтобы унялась кровь, скребет руками теплую, рыхлую землю и едва не плачет от разочарования и злости. Уверен: завтра же она напишет Сергею. И выставит его в самом смешном виде. Напишет, что избила. Быть избитым женщиной, мало того — балериной!.. Он стонет, с отвращением ощущая, что даже сжать зубы не в состоянии: верхние два болтаются, цокают о соседние.
Долго он лежит среди мрачно чернеющих кустов лавра, смыкаясь поверху, они образуют своего рода беседку. Немногие звезды, заглядывая в этот уютный и элегичный уголок, словно подмигивают ему насмешливо, издевательски и злорадно. Ни о чем он уже не думает, не строит никаких планов, разве только, что через некоторое время надо выбраться отсюда, и к морю. Поплавать, смыть кровь, одежду привести в порядок и, что же, в больницу или медпункт — напали, мол, хулиганы, пусть швы наложат, и зубы, с зубами что-нибудь.
И вот словно не было того сокрушающего бурана, сверкающий день среди льдов, снега и скал. Над головой плотная синева и близкие кроткие облачка — барашки, пасущиеся в синих лугах. Тени их лениво плетутся через ледник, неожиданно быстро всплывают по кручам, подолгу задерживаются, отдыхая, на вершинах, нехотя скользят вниз и бредут себе дальше.
Горы радуются солнцу, теплу, покою после тревог снежной бури и, как если бы то был лишь дурной сон, который прошел, безмятежно и счастливо купаются в солнечных лучах. Все залито, залеплено, забито светом. Ослепительный, феерически праздничный свет съел полутона и оттенки. Снег и синева неба, синева теней, и ничего более в целом мире. А вскинешь на минуту защитные очки, присмотришься, сжав в щелку глаза, и сквозь слепящую яркость начинаешь различать: снег в тени не просто синий, тончайшие разливы лилового, теплые отсветы розового и золотого объединены в синем тоне. Теневые части скал, припорошенные снегом, насыщены массой оттенков и отблесков, они тонко лепят, мягко выявляют форму. На солнце же, рядом и повсюду — блеск, яркость и свет, свет. Отполированные сумасшедшим ветром до зеркального сияния фирн и лед; близкие и дальние выходы скал, кое-где уже обтаявшие на жарком солнце, курящиеся парком; и наконец, сама стена, величественная и неприступная стена, с резко обозначенными под наметенным снегом, словно на контрастно проявленном негативе, мельчайшими неровностями, щедро демонстрирующая их теперь, когда уже несколько часов четверо альпинистов пробиваются, дальше и дальше отходя от нее (шуршание, шипение вдруг, внезапные, тут же тающие облачка обозначают пути крохотных лавинок) — весь этот снежный и синий мир вибрирует, разгорается и пригасает и снова, вспыхивая, разгорается и пригасает в яростном, полуденном солнце.
Шероховатая поверхность скал ласкает пальцы, лужицы натекли на солнечной стороне, капель. Но едва вступаешь в тень, иная совсем картина. Снег и не думает таять, руки мерзнут, — надевай перчатки. А сколько приходится расчищать снег, покуда выищется подходящее место ногу поставить. Смотришь, вроде бы шик-блеск, а подобрался ближе, распихал снег — увы, не зацепишься, и с охранением непонятно как, где и каким образом налаживать. Через крюк? Трещин не видно, снег запорошил. Шлямбуром дыру бить? Прав Воронов, когда утром начал про трудности занесенной снегом стены, — если штурмовать, так минимум на сутки запастись терпением придется, дабы сошел основной снег, и навряд за сутки сойдет, стена-то на северо-восток смотрит, солнце только самый краешек трогает; а прогнозы, вон как с прогнозами… В общем, Воронов с присущей ему осторожностью и стремлением максимально исключить риск решил отказаться от стены.
Худо-бедно, а дело идет. С иным, конечно, напором, чем если бы стену штурмовали, а все-таки пробиваются, траверсируя в обход крутые, занесенные снегом скалы. Метр за метром остаются позади, метр за метром продвигаются кверху.
Сергей Невраев в какой-то степени рад, что так все повернулось. И как не радоваться, когда такая красотища кругом, такой завораживающий покой!.. Странно, но, казалось бы, совершенно неуместная исповедь Паши Кокарекина нет-нет возникает в памяти. Некоторое как бы утешение находит Сергей, пережевывая вчерашние Пашины сентенции. Одно непременное условие необходимо — чтобы Жора Бардошин не маячил перед глазами.
Тут еще — как подарок ему: обдутый, без снежинки участок льда между грядами скал — из чистейшего хрусталя отлит, а ударил слегка ледорубом — рубится отлично, ноздреватый, мягкий. Самая его, Невраева, стихия такой лед, крутой, опасный, но без коварства. У каждого альпиниста свои пристрастия: иного хлебом не корми, подавай ему отвесные скалы, другой день-деньской будет пробиваться где-нибудь на семи тысячах по пояс в снегу, и ничего, только покряхтывает, Сергею же люб крутяк ледяной. Никакого сосания под ложечкой и прочей чепухи. Напротив, бодрит, увлекает и отвлекает.
