Встречать к театру не поехал. Давно не ездил, хоть и хотелось, и трудно бывало с собой совладать. К тому же боялся разминуться. Придумывая шутливый нагоняй, ждал у накрытого стола. Хотелось есть. Часы пробили одиннадцать. Опаздывает, обещала к половине. Раскрыл книгу. Прислушиваясь к лифту, не останавливается ли на их площадке, пытался читать. Меньше и меньше понимая прочитанное. Часы пробили один раз — половина двенадцатого. Что за несчастное правило, сколько раз замечал: ждет если с нетерпением, ну там событие какое-нибудь, новость животрепещущая, скорее бы поделиться, да и просто соскучился очень, — непременно, обязательно опоздает. Как испытание устраивает его терпению и выдержке. Да, конечно, уверена: никуда не денется. Отчего не помучить, не заставить поволноваться — поклонники, льстивый, пустой треск, букеты… не чета его фиалкам. Мама что-то высказала. — буря оскорбленного достоинства в ответ. С тех пор мама ни звука, но воду в вазах не меняет, так что роскошные цветы в их доме не живут.
Ждал, невольно припоминая другие подобные вечера, и как, увидев ее, забывал и недовольство, и горечь, и обиду. Ждал, накаляясь негодованием, посылая на ее голову всевозможные кары… Но нет, во что бы то ни стало выдержать характер! Ни признака радости, когда придет. Бранить бесполезно, к тому же тотчас сама кинется обвинять, ну не опоздания, так другое что-нибудь. Нужно… дать, ей понять, что подобное отношение не-мыс-ли-мо! За полночь негромко щелкнул замок входной двери. (Как-то так случилось, что пропустил лифт.) Замер, чувствуя, что вопреки всем благим намерениям рад безмерно, а заготовленные в избытке колкие замечания или, что было бы куда значительнее, исполненное достоинства молчаливое неприятие подобного поведения — все отлетело, и он да просто, не в состоянии сидеть сложа руки, ну то есть с книгой в руках, изображая… бог знает, какую чушь и фальшь изображая. Сорвался с места, поспешил в прихожую.
Она стояла перед зеркалом и старательно подкрашивала губы…
Нагромождение каменных столбов и башен, пирамид и разорванных на куски поверженных стен — вот она, трудность номер один теперь, когда отказались штурмовать стену. Непонятно, что и как, и где удастся пройти, тем более едва ли не все кругом снегом укрыто. А если подтаял, там уже лед. Натечный лед на скалах — что угодно, но поменьше бы подобных сюрпризов. Одно утешение: дальше выход на гребень, честный, надежный… Пусть свои незадачи, и все-таки гребень.
…Не остатки ли бастионов с боевыми машикулями поверху угадываются там? А беспорядочно набросанные огромные глыбы среди башен? Не они ли служили кладкой некогда возвышавшихся здесь стен? Куда баальбекские квадры, приводящие в недоумение изобретательные головы.
Воображение рисует грандиозные батальные сцены, куски скал, летящие в воздухе, с тяжким грохотом скатывающиеся в пропасть. Трубоподобные вопли звериной ненависти, усилия циклопических мускулов… Потом тяжкие вздохи и предостерегающее клокотание уставшей терпеть Земли. И ее гнев, ее восстание на чад своих, нарушивших ее закон, и как, мешая недра с небом, восстанавливает первобытный хаос и гармонию.
Трещин почти не видно. Не везде удается забить крюк. Уступы, расщелины, годные, чтобы использовать для охранения, встречаются отнюдь не на каждом шагу, не говоря уже, что снегом основательно занесены. Скалы трудные. И очень хорошо.
«И отлично, — рассуждал Жора Бардошин. — Участочки встречаются — безо всяких скидок и накидок не уступят стене. Дурак я, утром малость того, подрастерялся. Вылез из палатки — Воронов, зануда, разбудил — темно, холодно, поглядел — ёмаё! — чистейший белый отвес! Наверху облачко прилепилось. То есть какой-нибудь двадцатиэтажный домик на улицах Москвы перед этой штуковиной — семечки. Там, пожалуйста, углы оконных проемов имеются, балконы, швы — зацепиться всегда можно; тут… Ни фига себе, думаю. А начали собираться, Воронов и выдал свое здоровое решение. Напрямую: опасно, ящиком пахнет. Доктор физмат наук, наперед просчитывать приучился. Но малость того, перестраховщик. От занудства. Но Серега!.. Что он все-таки задумал? Или рассчитывал, что я на стене откажусь сам, и тогда можно будет звонить повсюду, что Бардошин скис, Бардошина мандраж одолел. Сообразил про Регину, да с перебором. И очень хорошо. Замечательно, что я не признался, как оно было в натуре. А ведь совсем-совсем, еще бы немного и… на языке вертелось. Пускай попереживает. Ему полезно. Надо при случае еще поразжечь».
Жора Бардошин после своей лихой победы над Фросей, понемногу, казалось ему, освобождался от той истории. Только рассеченная губа кровянила. Из-за высоты скорее всего. На высоте любые царапины дают о себе знать. И зубы шатались. Но злоба на неудачу не оставляла его. Объектом ее оказывался Сергей.
«Ну и тип! До чего взбеленился, когда Воронов принял запасный вариант. Еще бы немного и — ей-ей — по шее родственничку своему съездил. Эх!.. Я бы ему тогда вложил ума…»
