— И зачмъ вамъ уходить отъ насъ, милая Нелли? Разв вамъ будетъ хорошо, когда мы здсь будемъ плакать по васъ? Они говорятъ, что Вилли на неб, и что тамъ всегда лто, а я увренъ, что когда я ложусь къ нему на могилку, онъ очень горюетъ, что не можетъ меня поцловать. Но ужъ если вы уйдете къ ангеламъ, милая Нелли, говорилъ мальчикъ, ласкаясь и прижимаясь къ ея лицу, — такъ вы полюбите его ради меня. Скажите ему, что я и до сихъ поръ его люблю, что я и васъ очень любилъ. Когда я подумаю, что вамъ хорошо вмст тамъ на неб, я не буду плакать и никогда не буду длать ничего дурного, чтобы васъ не огорчить.
Наконецъ двочка уступила его ласкамъ: онъ отнялъ ея руки отъ лица и обвилъ ими свою шейку. Въ продолнееніе нсколькихъ минутъ оба молча плакали. Однако, Нелли вскор же улыбнулась своему маленькому другу, общая тихимъ, нжнымъ голосомъ остаться съ нимъ и по-прежнему любить его, пока Господь дозволить. Мальчикъ отъ радости захлопалъ въ ладоши и долго, долго благодарилъ ее. Она просила его никому не разсказывать объ ихъ разговор, что онъ и общалъ, и сдержалъ свое слово. Даже при ней онъ ни разу не проговорился, хотя съ тхъ поръ, какъ тнь, всюду слдовалъ за ней: онъ чувствовалъ, что ей иногда было очень тяжело, хотя и не понималъ, почему именно. Однако, какое-то подозрніе закралось въ его дтскую душу: часто, даже поздно вечеромъ, онъ подходилъ къ ея домику и спрашивалъ, тамъ ли она, словно желая удостовриться, что съ ней ничего не случилось, и когда она, въ отвтъ на это, зазывала его къ себ, онъ садился на низенькую скамеечку у ея ногь, да такъ и оставался тамъ, пока за нимъ не приходилъ кто нибудь изъ дому. А на утро онъ уже опять трется у двери — пришелъ узнать, здорова ли она, и гд бы онъ ни былъ, съ кмъ бы ни игралъ, онъ все бросалъ, чтобы только быть вмст съ Нелли.
— Хорошій, добрый мальчикъ, расхваливалъ его какъ-то могильщикъ;- когда умеръ его старшій братъ — смшно сказать старшій: этому-то старшему было всего семь лтъ, — онъ страсть какъ убивался по немъ.
Двочка вспомнила, что ей говорилъ учитель. Та истина, которую онъ тогда развивалъ передъ ней, еще разъ подтверждалась на этомъ ребенк.
— Съ тхъ поръ онъ сталъ какъ-то покойне, но это, разумется, не мшаеть ему иной разъ порядкомъ-таки шалить. Голову даю наотрзъ, что вы уже съ нимъ побывали у колодца.
— Нтъ, не были. Я боюсь этого колодца, да мы туда и дороги не знаемъ.
— Пойдемте со мной. Я еще мальчишкой хаживалъ туда.
Они спустились по узенькой лстниц въ склепъ и остановились подъ арками. Кругомъ мракъ.
— Вотъ онъ тутъ, сказалъ старикъ. — Смотрите, держитесь за меня, когда я буду открывать крышку, а то, чего добраго, споткнетесь и полетите внизъ. Я ужъ слишкомъ старъ, т. е. меня ревматизмъ одоллъ, поэтому я не могу наклоняться.
— Какъ здсь страшно, какъ темно! воскликнула Нелли.
— Посмотрите-ка туда.
И онъ ей указалъ пальцемъ на дно. Двочка посмотрла внизъ.
— Вдь это та же могила, говорилъ старикъ.
— Это правда.
— Мн часто приходить въ голову, что, должно быть, этотъ колодезь вырыли нарочно для того, чтобы церковь казалась еще мрачне и чтобы монахи больше думали о Богъ. Но, говорятъ, его скоро засыпятъ.
Двочка продолжала задумчиво глядть въ колодезь.
— Посмотримъ еще, кто до тхъ поръ доживетъ. Богъ знаетъ, сколько новыхъ могилокъ выростетъ къ тому времени на кладбищ. Это будетъ, во всякомъ случа, не раньше весны.
— «Весной птички опять запоютъ. Какое чудное время весна!» думала двочка, облокотившись въ своей комнат на подоконникъ и любуясь захожденіемъ солнца.
Явившись въ обычный часъ въ контору Брасса, дня два спустя посл чаепитія, устроеннаго Квильпомъ въ «Пустын», и не заставъ ни души въ этомъ храм добродтели, Дикъ Сунвеллеръ положилъ шляпу на конторку, вынулъ изъ кармана кусочекъ чернаго крепа и принялся прикалыватъ его булавками въ вид траурной ленты вокругъ шляпы. Покончивъ съ этой работой, которой онъ остался очень доволенъ, онъ опять надлъ шляпу на голову, сильно надвинулъ ее на одинъ глазъ, чтобы придать себ еще боле мрачный видъ, и, заложивъ руки въ карманы, сталъ медленно шагать по комнат.
— Такая ужъ, видно, моя судьба, разсуждалъ онъ. — Съ самаго дтства вс мои надежды безслдно исчезали. Стоило мн полюбить какое нибудь дерево или цвты, и они тотчасъ же засыхали.
Черноокую газель я приручалъ, и наконецъ-то она меня полюбила,
Анъ глядь — и вышла за торгаша и навки мн измнила.
Обезсиленный этими печальными размышленіями, онъ остановился передъ кліентскимъ кресломъ и вдругъ бросился въ его распростертыя обьятія.
