Трудно разсказать, что переиспыталъ Китъ въ эту ночь, ходя взадъ и впередъ по тѣсной тюремной каморкѣ, при мысли, что всѣ, рѣшительно всѣ, считаютъ его виновнымъ, что хозяинъ и хозяйка будутъ смотрѣть на него, какъ на неблагодарное чудовище, а Барбара — какъ на самаго низкаго человѣка, какъ на преступника; даже лошадка подумаетъ, что онъ ее бросилъ. Кто знаетъ, можетъ быть и мать повѣрить мнимымъ уликамъ, повѣрить, что ея сынъ совершилъ гнусное преступленіе. Онъ чуть съ ума не сошелъ отъ горя.
Когда волненіе нѣсколько улеглось и онъ сталъ спокойнѣе смотрѣть на свое ужасное положеніе, онъ вспомнилъ о Нелли, объ этой прелестной дѣвочкѣ, яркой звѣвдой блеснувшей на его скромномъ горизонтѣ, и теперь вѣчно являвшейся ему въ видѣ чудной мечты.
Что подумаетъ милая, добрая Нелли, которая всегда такъ ласково обращалась съ нимъ, которая слуяшла украшеніемъ его убогой жизни, когда до нея дойдетъ слухъ объ этомъ происшествіи? При воспоминаніи объ ея свѣтломъ образѣ ему вдругъ представилось, что стѣны тюрьмы исчезли и на ихъ мѣстѣ появился старый, знакомый ему домъ, какимъ онъ привыкъ его видѣть въ зимніе вечера; въ дальней комнатѣ, въ каминѣ, пылаютъ дрова, маленькій столикъ накрытъ для ужина, въ Неллину горенку полуотворена дверь, на вѣшалкѣ висигь пальто и шляпа стараго дѣдушки, въ углу стоитъ его палка — все на своемъ мѣстѣ. Нелли тутъ-же, и онъ съ ней; они весело о чемъ-то смѣются, какъ это часто бывало. Тутъ онъ не. выдержалъ, бросился на постель и горько заплакалъ.
Ночь показалась ему безконечной, хотя онъ повременамъ засыпалъ и видѣлъ сны. Ему все снилось, что онъ на свободѣ и гуляетъ то съ тѣмъ, то съ друшиъ, но все время его преслѣдуетъ какой-то безотчетный страхъ, какъ бы его опять не посадили въ тюрьму — не въ настоящую тюрьму, а въ какую-то иную; она какъ-то смутно, неопредѣленно ему представляется: его безустанно томитъ мрачное, тягостное предчувствіе грядущей бѣды, грядущихъ горестей, неподдающееся описанію. Но наконецъ забрезжилъ день, а вмѣсти съ нимъ возвратилось его дѣйствительное горе, холодное, неумолимое.
Хорошо еще, что ему не надоѣдали: онъ былъ одинъ и могъ на свободѣ предаваться своему горю. Днемъ ему позволяли часъ-другой гулять по маленькому дворику. Сторожъ, явившійся къ нему утромъ, сообщилъ ему, что ежедневно, въ извѣстные часы, бываетъ пріемъ родныхъ и что если кто нибудь придетъ его навѣстить, его поведутъ внизъ къ рѣшеткѣ. Поставивъ миску съ горячимъ, онъ опять заперъ его дверь на замокъ и, стуча каблуками по каменному полу, отправился дальше исполнять свою обязанность. И многое множество дверей отворилъ и затворилъ онъ въ это утро, такъ что гулкое эхо неумолкаемо раздавалось въ коридорѣ, словно и оно было подъ замкомъ, и ему нельзя было вырваться на свободу.
Этотъ же сторожъ далъ ему понять, что его, Кита, наравнѣ съ немногими другими, содержатъ отдѣльно отъ всѣхъ остальныхъ арестантовъ, такъ какъ онъ въ первый разъ попалъ въ тюрьму и его-де не считаютъ отпѣтымъ негодяемъ. Это извѣстіе очень его обрадовало. Онъ принялся усердно читать катехизисъ, хотя зналъ его съ дѣтства наизусть, когда тотъ же сторожъ опять явился къ нему въ каморку.
— Идемъ, сказалъ онъ, отворикь дверь.
— Куда это? спросилъ Китъ.
Сторожъ лаконически отвѣтилъ «посѣтители» и, взявъ Кита подъ руку, немного повьппе локтя, — точь-въ-точь, какъ наканунѣ полицейскій, повелъ его по разнымъ извилистымъ коридорамъ, черезъ нѣсколько воротъ, пока, наконецъ, они очутились въ какомъ-то проходѣ. Сторожъ подвелъ его къ рѣшеткѣ, а самъ ушелъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ этой рѣшетки была другая такая же, а въ промежуткѣ между ними сидѣлъ тюремщикъ и читалъ газету. Сердце забилось у Кита, когда онъ увидѣлъ за второй рѣшеткой мать съ ребенкомъ на рукахъ, Барбарину мать съ своимъ неизмѣннымъ спутникомъ-зонтикомъ и маленькаго Яшу, съ любопытствомъ таращившаго глаза, — онъ думалъ, что это звѣринецъ и что люди совершенно случайно попали за рѣшетку: на что, молъ, она имъ далась.
Но когда мальчикъ, увидѣвъ брата, протянулъ рученки, чтобы его обнять, а тотъ все стоялъ на своемъ мѣстѣ, печально опершись головой о рѣшетку, онъ жалобно заплакалъ. Его примѣру послѣдовали обѣ женщины, удерживавшіяся до тѣхъ поръ отъ слезъ. Заплакалъ и Китъ, и въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ никто не могъ вымолвить ни словечка.
А тюремщикъ все читаетъ да ухмыляется — должно быть напалъ на забавную статью. Но вотъ онъ отводить глаза въ сторону, словно стараясь глубже вникнуть въ самую суть какого-то анекдота, болѣе замысловатаго, чѣмъ другіе, и въ эту минуту замѣчаетъ, что около него плачутъ.
— А вы, матушка, не теряйте времени по-пустому, сказалъ онъ, съ удивленіемъ оглядываясь вокругъ. — Васъ ждать не будутъ. Да уймите мальченка, здѣсь шумѣтъ не позволяютъ.
— Вѣдь я, сударь, ему мать, а это его братишка, говорила миссъ Неббльзъ, рыдая и униженно присѣдая передъ тюремщикомъ. — Ахъ, Боже мой, что я за несчастная!
— Ну, что-жъ тутъ дѣлать? И тюремщикъ сложилъ газету надвое, чтобы удобнѣе было читать слѣдующій столбецъ. — Не онъ первый, не онъ послѣдній, и кричать тутъ нечего.
