Из подвала, открытого под лестницей, тянуло плесневелой сыростью. Оглядываясь, я припоминала осторожно. Взбежав на три пролета, я замерла у дверей. Все было тихо. Еще не решаясь, я прислушивалась к соседним, словно за ними, запертыми наглухо, стояли серо-зеленые писцы. Готовые слушать мысли, они держали ручки и листы бумаги. С двух шагов я видела насквозь: "Главное, не думать", - стараясь не выдать себя мыслью, я собирала силы. Мягкое, похожее на опилки, обкладывало клетки мозга. Они гасли узкими окнами - одна за другой. Боль, вступавшая в голову, опускалась, как тьма.
На звонок не выходили. Припав к замочной скважине, я прислушивалась, но не различала шагов. Не дождавшись, я тронулась вниз, но за спиной хрустнуло и открылось. Не ступая на площадку, Митя вырос в просвете, шириною в ладонь.
Его лицо было бледным. Тусклый взгляд скользнул и остановился. "Господи, он произнес едва слышно, - ты. Есть Бог". Коротко оглядевшись, словно знал про соседние двери, он поманил и отступил в глубину. "Тихо, мама спит". Теперь, зайдя в прихожую, я заметила: он - не по-домашнему. Костюм, сменивший джинсы, придавал непривычную, строгую торжественность. С нею не вязался измученный взгляд. "Ты... куда-то... собрался?" - я прошептала, не понимая. Покачав головой, он приложил палец к губам. Снова, как в академической церкви, его палец просил о молчании.
В комнате, затворив дверь, Митя указал на кресло. Я села, готовясь заговорить, но, не дав мне ни слова, он начал сам. То опускаясь, то снова вскакивая, он шагал по комнате и рассказывал короткими, едва связными фразами, из которых я поняла главное: несколько дней назад взяли того, кто давал книги. Теперь, добравшись по цепочке, они вызвали и его, приказали явиться на Литейный - вручили повестку. "Прямо на работу, двое, явились... Мне позвонили из отдела кадров, предложили спуститься, там у них специальная комната, для разговоров, чтобы никто не мешал". - "Это они сказали, что взяли того человека?" - "Нет, они назвали его фамилию, спросили - знаком ли?" - "А ты?" Митя кивнул. "Но, может быть..." - я искала не страшное объяснение. "Нет, - он щелкнул пальцами, - тем же вечером мне позвонили из Москвы. Это - последний звонок, больше я не подходил".
"Из Москвы..." - я думала о том, что, сложись все по-другому, именно теперь - повод - спросить. "Когда тебе идти?" Метнувшись к столу, Митя вынул листок и подал мне. Бумажка в четверть страницы, похожая на квитанцию. Я вчитывалась внимательно. Фамилия, имя, отчество, время, номер комнаты и подъезда, к которому предлагалось подойти. Я прикинула: через неделю. Словно найдя себе место, Митя присел на подлокотник. "Неделя, целая неделя", - не вставая с подлокотника, он повторял и глядел мимо. "Понятно, отсрочка, психологический прием - обессилить", - глаза распахивались слепо. "Ну, что ты говоришь, если бы у них на тебя было, неужели стали бы раздумывать, давать время? Явились бы сразу - с обыском". - "Явятся", - очнувшись, он прервал и обернулся на дверь. Зажженные клетки мозга пылали огненными полосами, потому что теперь я понимала торжественный костюм: Митя не ложился, дожидаясь. "Господи, - я сказала, - звонок, мой звонок, ты выходил встречать..." Он отвернулся.
Мы сидели за низким столом, не приближаясь друг к другу. "А раньше, ты ничего не замечал?" - "Нет, разве, однажды. Вызвали в отдел кадров. Сказали принести справку из паспортного, помнишь, тогда, на Рубинштейна..." - Митя замолчал. Я вспоминала вечер и замкнутый путь, легший муравьиной тропой. Из года в год по тропе ходили те, кого отправляли за справкой. "А потом?" "Ничего, - он пожал плечами, - взял, отнес, подшили". - "Но тебе, - я начала осторожно, - потом, тебе никогда не казалось, что кто-то?..." - "Следит?" - он закончил и покачал головой. "Эти двое, как они выглядели?" - я принималась снова. Митя сморщился неопределенно. "Лица, - я вдохнула коротко, - в их лицах, - голос уходил вниз, под ребра, - не было такой... зеленоватости?" Не удивляясь, Митя думал внимательно. В лице, измученном тревожными ночами, проступала беззащитность. "Послушай, - решившись, я заговорила, - раз уж идти, ты должен быть готовым: там они знают и мысли". Я сказала и замерла, ожидая ненависти, но Митя усмехнулся, соглашаясь: "Мыслепреступление? Конечно", - он кивнул.
"Черт, - он сказал, - надо было и мне". Я смотрела, не понимая. Поймав взгляд, он улыбнулся криво и пояснил, что, если б знать заранее, надо было и ему - в церковь. Церковных не трогают.
