Возражая, я заговорила о церковных диссидентах, о том, что были и есть процессы, брали и сажали. "Как же его, господи?... - я не могла вспомнить фамилии, - этот... Якунин". - "Да если бы я хоть четверть, что твой Якунин, неужели со мной они стали бы так возиться?! Черт! Меня они бы уничтожили!" "Не ори, - я сказала, наливаясь злобой, - тебя они пока что вызвали, а он сидит. В конце концов, если и так, никто не мешал тебе - в церковь". - "Нет уж, - загораясь ненавистью, он ломал губы, - мне-то как раз именно и мешали, твои церковники. И не только. Черт побрал! С моей-то историей, я уже засветился. Представляю, как бы они - с моей кандидатурой - на согласование с коллегами!" - "С какой историей?" - я спросила и опустила глаза. "Было дело. Сейчас тебе знать незачем. Чем черт не шутит, могут вызвать и тебя".
"Что плохого, что церковь защищает своих? - я отступила. - Тебе что, лучше, когда отрекаются?" - "Да разве!.. При чем здесь это: отрекаются, защищают. Сами по себе они не защищают и не отрекаются. Гадость в том, что и то, и другое - по соглашению. - Он устал и затих. - Ну, почему, почему ты не можешь быть просто женщиной, пожалеть меня? - ежась от холода, он поводил плечами. - Для этого ничего не надо, ничего, даже книг. Это же - инстинкт, у любой крольчихи или козы..." - "Да, - я сказала, - верно, у любой козы". Обливаясь кровью, я думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, я готова отдать все, чтобы стать козой. Не владея тяжелыми руками, я шевельнула пальцами, но не сумела встать. "Разве ты... когда-нибудь... учил меня этому? И не смей из меня - урода... Ты сам, сам, разве ты сам умеешь?.." Усмехнувшись, он покачал головой. "Помнишь, тогда, в мастерской, когда рухнул дурацкий омар, ты сказала: "Мы все - покойники"". Вспомнив, я хотела объяснить. Он махнул рукой и не позволил. "А еще, потом, ты говорила, что хочешь - нормальной жизнью. Я думал. В этой стране - нельзя. Если они на этот раз отпустят..." он задохнулся и замолк на полуслове. "Что?" - я спросила, не надеясь. "Ничего", - Митя не стал продолжать. Приблизившись, он вынул из моих рук бумажку и, сложив по сгибу, спрятал в нагрудный карман. Проследив за рукой, я встала и подошла к зеркалу. Мутноватое от старости и пыли, оно было вправлено в дубовый шкаф, доставшийся по наследству. Однажды Митя упоминал о дальних родственниках. "Все очень скоро кончится, осталось совсем немного потерпеть", - я говорила, утешая отражение, глядевшее на меня сквозь время и пыль. "Почему ты так...говоришь?.." - Митя подошел и встал за плечом. Он вглядывался внимательно, и в глазах, смотревших из глубины, не было ненависти. Митино отражение, стоявшее за мною, опускало подбородок в мое плечо. Я подняла правую руку, и мое, поднявшее левую, коснулось его щеки.
"Потому, что я не верю в совпадения", - глаза в глаза, я бы не посмела. "Тебя - тоже?!" - подбородок выступил вперед. "Нет, нет, это - не то, ты не так..." - я заговорила торопливо. "Слава богу!" - он выдохнул облегченно. Отраженный взгляд стал теплым и праздничным. "Хватит про них. Расскажи, - Митя повернул к себе и повел от зеркала, - мы же не виделись вечность". Садясь в кресло, я думала о том, что прежний, будничный Митя так бы не сказал. В обыденном мире, в котором никто не приглашал повесткой, Митин язык был опасливым: умел избегать прямоты. Все, что пронзало душу, мгновенно взывало к околичностям, как будто искренность, облачаемая в слово, требовала иронической упаковки. Единственно ненависть имела бесспорную и нераздельную власть: она одна придавала бестрепетность рвущей упаковку руке.
За дверью зашаркали. "Мама не знает", - Митя предупредил коротко. "А если - сюда?" Я растерялась. Мое появление в столь ранний час требовало объяснений. "Нет, не войдет, рассказывай", - он говорил нетерпеливо. Ежась от ночного ужаса, я вдохнула и приготовилась. Сухие, шуршащие ручонки потянулись ко мне от двери, но мгновенно и безошибочно, как будто уже случалось, я угадала Митину испепеляющую ненависть и, угадав, осеклась. Рядом с его действительным страхом мой рассказ о случившемся этой ночью становился безжалостной пародией, словно бы разыгранной заранее. Ненавистью он расплачивался с ними, но она была направлена на меня.
