Всего к написанию и составлению статей в первом томе «Словаря» было привлечено около ста авторов самой разной общественно-политической ориентации: от архимандрита Фотия и реакционера, сотрудника изданий Каткова П. К. Щебальского до демократов М. И. Михайлова и Ч. Ч. Валиханова. 25 статей принадлежали перу Лаврова: «Абеляр», «Августин», «Аверроизм», «Адам» и другие. В них Лавров развивал те же идеи философского антропологизма, которые он уже высказал на страницах периодических изданий. Так, в статье «Автомат» Лавров критиковал материализм, который будто бы отрицает — с позиций фатализма — «произвольную» деятельность. Причем острие этой критики было направлено против автоматической деятельности людей, особенно развивающейся при бюрократии; такая деятельность является, по Лаврову, выражением безнравственности. И в этом, и в последующих томах Лавров — как он показал позже на следствии — поместил также и немалое число анонимных статей.
Из первых откликов на «Словарь» Лаврова больше всего задела анонимная рецензия в «Современнике» (она была написана Антоновичем). В ней, в частности, выражалось недовольство статьей «Абсолютизм» (большая часть статьи была написана Лавровым, меньшая, об абсолютизме как историко-юридическом термине, давалась без подписи). По словам критика, автор этой статьи «долго бился и хлопотал над определением абсолютизма… и все-таки не сказал самого главного: что такое абсолютизм».
Лавров принял эту рецензию близко к сердцу. Впоследствии он вспоминал: «Между «Современником» и мною лежала черта литературного несогласия. Мне их «свистопляска» не нравилась, так как я этому жанру не сочувствовал никогда… С другой стороны, они, видя меня в рядах их литературных (хотя и не принципиальных) противников (в «Библиотеке для чтения» Дружинина, в «Отечественных записках» Дудышкина) и находя в моих статьях слишком много
Летом вышел второй том «Словаря» — уже под общей редакцией Лаврова. С этой переменой в редакции пока мало что изменилось: в нее лишь был включен близкий приятель Лаврова, его коллега по преподаванию в академии Александр Николаевич Энгельгардт. Практически тем же остался и авторский состав, хотя появились и некоторые новые имена: ботаник А. Н. Бекетов, математик и астроном И. И. Сомов, писатель А. П. Милюков, историк русской литературы М. Н. Лонгинов, поэт-демократ Н. С. Курочкин.
И как раз летом 1861 года Лавров разрывает свои отношения с Краевским. Отказываясь от дальнейшего участия в «Отечественных записках», Лавров в письме к Краевскому свидетельствует вместе с тем ему свое личное уважение. Штрих, очень характерный для Лаврова: он принадлежал к числу тех людей, для которых идейная общность не тождественна с личной близостью, и, напротив, идейная разобщенность не обязательно сопряжена с расстройством личных отношений. Это и создавало, кстати говоря, психологическую возможность активного участия Лаврова во всякого рода «объединяющих», «пестрых», по выражению Никитенко, обществах и предприятиях, наподобие Литературного фонда и «Энциклопедического словаря».
Но вот что показательно: как раз летом 1861 года происходит резкое ожесточение полемики между журналами революционно-демократического направления («Современник» и «Русское слово») и печатными органами формирующегося буржуазного либерализма, среди которых «Отечественные записки» Краевского-Дудышкина занимали далеко не последнее место. С этого времени единый строй либерально-демократической оппозиции становится очевидною невозможностью. Именно в это время происходит, говоря словами самого Лаврова, «раскол между либеральными группами тех, которые продолжали ждать от правительственных реформ блага для России, и тех, которые видели возможность чего-либо лучшего лишь в энергическом давлении общества на правительство, или даже в решительном революционном вмешательстве русской интеллигенции для изменения политического строя, неспособного к какому-либо добру для народа, хотя способного допустить разрастание всякого зла». Разрыв Лаврова с Краевским, начавшим в своем журнале травлю Чернышевского и его единомышленников, ясно показывал, с кем вместе хотел быть Лавров во все обостряющейся политической борьбе. И с кем он быть не хотел, не мог.
