Ричард задумался, по-прежнему глядя на город. Под крепостной стеной, сложенной из глыб розового песчаника, во множестве ютились лавки, лотки, торговые склады, купола церквей пламенели в лучах закатного солнца.
— Я непременно подумаю о сказанном вами, сэр, — наконец произнес он.
— И примите во внимание, государь, что врагов лучше иметь честных, нежели честолюбивых. А Исаак бешено честолюбив. Недаром он объявил себя ни много ни мало — императором. И ничьей власти над собой он не потерпит.
— Лучше иметь врагов честных… — задумчиво повторил Ричард. — А что вы скажете о султане Саладине, мессир?
— Помилуй Бог! — отшатнулся тот. — Неужели вы, государь, считаете его честным противником?
Лицо короля стало надменным.
— Весь христианский мир говорит о Саладине как о человеке благородном. Пусть он и приверженец учения своего лжепророка, но его поступки свидетельствуют, что в душе он истинный рыцарь. Вспомните, как султан повел себя, завладев Иерусалимом!
Уильям отвел глаза, едва сдержав вздох разочарования.
Вот оно что… Рыцарственный король Ричард, сокрушивший в Европе всех врагов и даже собственного отца, наконец-то обрел достойного соперника. Какое поле для подвигов — битва с равным по силе и благородству противником! Для английского Льва это нечто вроде красивой турнирной схватки, о которой потом будут слагать баллады, а сейчас, затаив дыхание, следит весь мир…
— Ваше величество, — негромко проговорил маршал. — На расстоянии человек всегда кажется больше, чем на самом деле. Слухи, которые распускают о султане неверных, безусловно, вызывают к нему интерес, а победы, одержанные им, принесли Саладину славу полководца. Но я давно живу в Святой земле, посвятив служению ордену всю жизнь, и еще не забыл, каким прекрасным было Иерусалимское королевство до того, как туда вторглись воины султана. Ныне весь этот край обращен в пустыню: здесь снова хозяйничают разбойники-бедуины, которым безразлично, кого грабить — мусульман или христиан, поля опустели и иссохли, так как неверные, полные отвращения ко всему, что создали христиане, разрушили акведуки и засыпали оросительные каналы. Всех бедствий просто не перечесть. Король Гвидо де Лузиньян более красноречив и может подробно поведать о том, что погублено и уничтожено армией Саладина… Но вы упомянули о благородстве султана, проявленном при взятии Иерусалима, и я хочу уточнить, как все обстояло на самом деле. Придя под стены Святого Града, султан, по обыкновению, объявил, что не помилует ни одной живой души, и тогда к нему для переговоров выехал барон Балиан Ибелинский, чтобы решить участь города…
Маршал умолк, завидев на аллее веселую толпу прогуливающихся гостей, а среди них и свою сестру, окруженную молодыми рыцарями. Она весело смеялась, занятая в этот миг явно не философией Пьера Абеляра. Завидев беседующих короля и маршала тамплиеров, молодые люди направились было к ним, но Ричард резко взмахнул рукой, давая понять, что не желает, чтобы их тревожили. После чего вновь повернулся к Уильяму.
— Я слышал, что Балиан де Ибелин повел себя в высшей степени достойно, решившись на переговоры с Саладином.
— Несомненно, государь. В Иерусалиме на тот момент было всего двое опоясанных рыцарей, а сам барон прибыл туда только для того, чтобы увезти в безопасное место свою супругу Марию Комнин. Но жители города собрались у его дома и стали умолять сэра Балиана защитить их от неистовства султана, и барон решился. Я и сейчас убежден, что он надеялся отстоять Святой Град, именно поэтому он начал спешно посвящать тех горожан, что могли держать меч, в рыцари, беря с них клятву биться до последней капли крови, защищая Гроб Господень.
— Но разве возможно было удержать Иерусалим после такого триумфа султана в битве при Хаттине?
В голосе Ричарда слышалось волнение. Уильям де Шампер тяжело вздохнул.
— Видите ли, ваше величество, после поражения при Хаттине подданные Иерусалимского королевства глубоко пали духом. И неудивительно — ведь они в одночасье лишились воинства, способного их защитить. Оттого и замки Святой земли сдавались всадникам Саладина без боя. Я в то время был далеко, обороняя Аскалон, но до сих пор испытываю горечь оттого, что не смог попасть в Святой Град до того, как он пал. Клянусь спасением души, это ложь, что перед султаном не в силах устоять ни одна крепость! Несмотря на всю свою славу полководца и прозвище «Меч ислама», султан далеко не всегда владеет положением и принимает верные решения. В том числе и тогда, у стен Иерусалима…
