В день свадьбы Эйми отправилась не к алтарю, а на похороны. Казалось, боль от потери жениха никогда не унять, но по прошествии двух лет она встретилась с талантливым фотографом Яном Коллинзом, чьи талант и дружба позволили ей заново ощутить вкус жизни.Но в деле о смерти Джеймса по-прежнему много белых пятен. Его семья что-то скрывает, и Эйми не может отделаться от мысли, что Джеймс жив. Но главным потрясением оказывается пришедшая из Мексики открытка. На ней – картина художника по имени Карлос.Эйми не может отвести взгляд.Джеймс был художником. И она уверена на тысячу процентов, что это его произведение.Все вокруг твердят, что она сошла с ума, ее жених мертв, и только Ян Коллинз готов ей поверить. Эйми знает, он ее любит. Но… Джеймс.Джеймс – это лучшее, что с ней было.
В назначенный день свадьбы моего жениха Джеймса привезли в нашу церковь в гробу.
Сколько лет я мечтала, как он будет ждать меня у алтаря, лучась той удивительной улыбкой, что всегда предназначалась мне одной и от которой всякий раз у меня внутри все замирало. Однако вместо того, чтобы шествовать по проходу между рядами скамей навстречу своему лучшему другу, своей первой и единственной любви, я очутилась на его похоронах.
Я сидела рядом со своими родителями в храме, полном его друзей и родственников. Они должны были бы стать гостями на нашей свадьбе – но вместо этого пришли почтить память человека, ушедшего из жизни так внезапно. Он был совсем молодым. Ему исполнилось всего-то двадцать девять.
И вот его не стало. Он ушел навсегда.
По щеке покатилась слеза, и я ее утерла уже порядком измятым бумажным платочком.
– Держи, Эйми. – Мама дала мне свежий платок.
– Сп-пасибо, – отозвалась я, всхлипывая от рыданий, и сжала его в кулаке.
– Это она? – кто-то произнес тихонько за моей спиной, и я невольно напряглась.
– Да, невеста Джеймса, – ответили шепотом.
– Бедняжка. С виду совсем молоденькая. А они давно были помолвлены?
– Точно не скажу, но знали друг друга с самого детства.
– Ну, надо же, детская любовь! – послышался удивленный вздох. – Как это прискорбно!
– Я слышала, его тело искали не одну неделю. Представляете? Так долго пребывать в полном неведении!
Не сдержавшись, я издала тихий стон, нижняя губа задрожала.
– Послушайте! Проявите хоть немного уважения! – резко прошипел папа сидевшим сзади дамочкам.
Поднявшись с места, он пробрался мимо нас с мамой, тыкаясь ногами нам в колени, снова сел – так, что я оказалась между ним и матушкой, – и привлек меня к себе, укрыв от досужих шепотков и любопытных взглядов.
Тут загудел орган, и похоронная церемония началась. Все поспешно встали. Я тоже медленно поднялась, ощущая себя разбитой и постаревшей, и вцепилась пальцами в скамью впереди, чтобы без чувств не повалиться обратно на сиденье. Все повернули головы к задней части церкви, где те, что несли гроб Джеймса, подняли на плечи свой скорбный груз.
Глядя, как неспешно и торжественно шествуют они за священником, я не могла не думать о том, что несут они нечто гораздо большее, нежели останки Джеймса – видимо, слишком изуродованные, чтобы держать гроб открытым. Наши с ним надежды и мечты, наше будущее, которое мы расписывали вместе, – все это теперь медленно и неотвратимо уплывало на их плечах. И планы Джеймса навсегда распрощаться с семейным бизнесом и открыть в нашем городе собственную картинную галерею. И моя мечта о маленьком ресторане, когда родители решат расстаться со своим заведением, уйдя на покой. И тот маленький мальчишка, которого я рисовала в воображении, представляя, как он весело топает между мною и Джеймсом, соединяя нас своими крохотными ручонками.
Сегодня все это должны были похоронить.
Меня сотряс новый, громкий судорожный всхлип, эхом отразившийся от стен церкви и перекрыв даже стихающие звуки органа.
– Я больше не вынесу, – хрипло произнесла я сквозь рыдания.
Все это было ужасно. Навсегда прощаться с Джеймсом – и, стоя во втором ряду, чувствовать, как взоры сожаления всех присутствующих в церкви буквально прожигают тебе спину. От тяжелой смеси запахов пота и ладана, вкупе со сладким, назойливым ароматом орхидей, которыми было искусно, в похоронном стиле, убрано все помещение, воздух там казался удушающим. Эти цветы были еще загодя заказаны для нашей свадьбы, но Клэр Донато, мать Джеймса, решила теперь использовать их для похорон.
Те же цветы, та же церковь. Церемония вот только совсем иная.
В желудке предательски дрогнуло, и, на всякий случай прикрыв ладонью рот, я попыталась пробраться мимо отца к проходу, но мама удержала меня за кисть, крепко-крепко ее стиснув. Она подхватила меня под руку, и я бессильно склонила голову ей на плечо.
– Ну, будет, будет, детка, – попыталась успокоить она меня.
Слезы безостановочно лились по моим щекам.
Наконец мужчины, несущие гроб, опустили его на металлическую подставку и вернулись на свои места. Томас, родной брат Джеймса, быстро скользнул на первую скамью, оказавшись возле Клэр, черный костюм которой и седые, туго собранные в пучок волосы были столь же строгими и натянутыми, как и ее неизменная стать. Фил, его двоюродный брат, вернулся к скамье, встав с другой стороны от миссис Донато. Обернувшись, он посмотрел на меня, качнув головой в знак приветствия. Я нервно сглотнула, отпрянув назад, отчего икры моих ног даже вдавились в деревянное сиденье.
Клэр тоже развернулась:
– Эйми…
Вздрогнув, я перевела взгляд на нее:
– Клэр…
