Ее губы пересохли от страха. То не страх смерти, то страх зависимости. Она слышала о том, как высшие чины наносили на рабов метки и защитные руны, что подчиняли разум человека, претворяя человеческую сущность в нефритовую марионетку в руках создателя. Многие добровольно ложились под чернильные спицы и кристальные ножи ради пропитания и безопасности, оставляя позади собственные желания и цели жизни. И теперь Айвен могла прочувствовать ту связь, что колыхалась едва видимыми ее зрению золотыми нитями, чистыми и эфемерными. Она хотела попасть к тому человеку, стать ближе к нему, и внутри себя она ненавидела эту непреодолимую, зыбкую образовавшуюся зависимость, что заволакивала черно-алым пеплом разум. И нежно-небывалая отрада обволакивала в сладких объятиях. Морские ветры, что гуляют между белоснежными и пурпурными парусами белых, как пенистые облака, фрегатов, сгоняя яркие и плотные ткани к медному лику; прохладные ночные вихри, что проносятся над радужной дымкой над озаренными рассветом городами и дорическими ониксовыми храмами, где таились тени бездны; дуновение гортанных бризов, рассекающие нагие несущиеся стремнины, подхватили ее хрупкое тело, и Айвен уже оглядывала широкий простор древнего города в полдневной вышине, в нещадной попытке удержаться на высоте. Но тело было ей не подвластно. Она слышала, как мчатся могучие всадники на гнедых скакунах, бросая золотые копья на полном ходу в каменные брусья, и как вонзаются раскаленные солнцем пики в красный гранит; поток крови и дыхание каждого мужчины и женщины, что тяжело дышали, противясь мукам боли; как капли пота стекают с их загорелых и ухоженных лиц, опадая на горячий мрамор, под бурным и непрекращающимся градом лепестков мака и крови.
Ей не хватало воздуха, но продохнуть не было сил. И тогда ее тело плавно опустилось на полы, заполняемые водой, кожу всего тела обдало нежным прикосновением жгучего течения. Холодный ветер продолжал смерчем выплетать спирали и ледяные серпы в небе, пока она пыталась откашляться, вбирая в себя воздух так глубоко, как если бы наконец-то смогла очутиться на поверхности глубокого водоема, со дна которого столь долго пыталась выплыть, и теперь не могла насладиться свободой дыхания. Глаза расширились, и ее била едва различимая судорога, горло и голосовые связки сдавливало тяжестью, и ей чудилось, что каменная пята сжимала трохею, и сила неимоверного давления рассечет на части, отделив голову от тела.
Над ней возвышался образ ее невозмутимого спутника, он стоял над нею, будто несметная гора, освещаемая горячим солнцем, и лишь его серебристые локоны оставляли пятно света, тогда как лицо затемнялось чернотой, и в глазах его сияло звездное небо. Все так же в бесстрастии сложив локти на груди, он наблюдал за ее неуклюжими попытками восстановить дыхание, и она смотрела, как возгораются в огненных искрах золотые нити, создающие узоры грозных и диких львов на его атласных рукавах.
— Ты только что раскрыла мой подарок для господина, — в невозмутимой и ленивой манере протянул он, прикрываясь собранным малахитовым веером, скрывающим улыбку свирепого шакала, но она чувствовала на себе его палящий взгляд, словно он желал прожечь ей кости. — Я хотел показать тебя во всем блеске женственной красоты, который мог бы создать для одной тебя, а теперь грандиозное мгновение, к которому я долго готовился безвозвратно упущено. Мой господин уже узрел тебя.
Он с тяжелым изнеможением выдохнул, и серебряно-белоснежные коршуны вознеслись к чопорному мареву, их мерзлые крылья зарю, ненавидя крыльями туманную жару, несущуюся сквозь турмалиновые облака. То не был вздох раздосадованности и неудовлетворения, Айвен знала, что он повел ее по этим холлам намеренно.
— Поднимайся, женщина, — приказал он, и девушка на скользящих ладонях выпрямилась, все еще дрожа и пошатываясь от ощутимой внутри себя стихии, живой, как водопад и раскат яростной молнии, словно внутри нее обитало другая сущность, что пожирала волю. Такая сила была в руках этого человека, и он подчинялся тому, чья сила превозмогала его в десятки раз. Несокрушимое пламя билось в янтарных глазах, и сама огненная звезда питала его всемогущую власть, распространяющуюся на все сущее.
— Пора готовить тебя ко встрече с господином и его верной свитой, — он с надменностью осмотрел ее, и в глазах поселилась искра озорства, как у юношей, что не могли совладать с чумой вожделения в сознании, увидев женскую красоту и желание обладать, чувствовать.
