Собака легла на брюхо, жалобно заскулила. Тогда Захар бросил сумки и не по тропинке, которая виляла туда-сюда, а напрямик, через чащобу, побежал к заимке. Собака обогнала хозяина и, поминутно оглядываясь на него, помчалась вперед.
...Он не сразу понял, что произошло. Или не хотел понимать, оставляя себе искру надежды. Потому что без этой искры он должен был упасть и больше не подняться. Подняться у него не хватило бы сил — он это знал. Знал твердо...
Огня уже не было. Только бледно-розовые, еще не погасшие угли и горячая зола вокруг нелепо торчащей трубы. И на сотню шагов — обгоревшие кусты боярышника. Деревья от пожара не занялись — были сыры, но кора обуглилась, скрутилась узлами и продолжала тлеть. А дальше, за той чертой, где побывал огонь, — темная зелень тайги.
Захар позвал:
— Анфиска!
Она, конечно, там, в этой зелени, и сейчас выйдет к нему. Выйдет и скажет: «Горе-то какое, осподи! Недосмотрела я, Захарушка, брани меня...» А разве он станет ее бранить? Да пускай бы вся тайга сгорела, лишь бы она, лишь бы Анфиска... Чего это Блесна трется у ног? Чего это скулит так жалобно?!
Захар обошел пепелище. Раз, другой. Увидал искореженное ружье Полянки, покоробленный сундучок, где хранил дробь и порох. И сундучок, и ружье лежали в пяти саженях от избушки — это Анфиска их вытащила, спасая от огня. Взгляд его блуждал рассеянно, точно боясь на чем-то остановиться. Захар отводил глаза в сторону, но тут же снова начинал смотреть на потухающие головешки. Нет, ее там не было. И чего это ему взбрело в голову, что она там может быть? Вот дурень так дурень! Так, поди, и рехнуться недолго, от дури-то от своей...
— Анфиска-а!
Он закричал так громко, что Блесна, перепугавшись, шарахнулась в сторону. Однако Анфиска не ответила. Тайга тоже молчала.
Проклятая тайга, затаилась, как тать.
— Анфиска-а!
Захар сорвался с места, побежал. Побежал по кругу поляны, не глядя под ноги, ничего не видя. Бежал и все время кричал: «Анфиска! Анфиска-а!»
И вдруг остановился, точно наткнулся на невидимую стену. Постоял, пристально вглядываясь в темное пятно рядом с уцелевшим от огня кустом боярышника, потом медленно, вытянув, как слепой, руки, пошел туда...
Анфиска лежала лицом вниз, подмяв под себя не высокую траву. Лежала так, будто вот только сейчас вышла из избы и прилегла отдохнуть. Она часто это делала. Идет, бывало, по поляне, потом упадет на землю, зароется лицом в траву и жадно вдыхает ее запахи, напоенные весенним солнцем. А если увидит Захара, обязательно крикнет: «Захарушка, благодать-то какая, осподи! Век дыши — не надышишься, век смотри — не насмотришься!»
Захар опустился рядом с ней на колени, сказал хриплым голосом:
— Ну, вот и ты. А я-то, дурень всполошился... Вставай, божье ты мое солнышко...
Он видел ее обгоревшие волосы, слипшиеся от крови, видел, как она мечется по горящей избе, как вытаскивает его сундучок, потом Полянкино ружье, снова бросается в огонь. «Осподи, все-то добро пропадет...» За двадцать верст он кричит ей, цепенея за нее от страха: «Уходи! Уходи, говорю, от огня!» А она не слышит. Почему она не слышит? И почему не видит, как падает подгоревшая балка, падает прямо на нее... Он опять кричит: «Убегай!» Но уже поздно. Балка рухнула. Теряя сознание, Анфиска все же находит силы, чтобы уползти от огня. Ползет все дальше и дальше, к кусту боярышника. И тут ложится...
— Вставай, Анфиска! — Захар осторожно перевернул ее на спину, ладонью провел по ее глазам. — Вставай, сейчас и Полянка прибежит. Картину-кино глядела вчера, дочка-то. Расскажет... Ну?.. И чево молчать-то? Дай-ка я тебе под голову травки подложу...
Захар стал рвать траву, ползая вокруг жены на коленях. И вдруг ткнулся головой в землю, завыл по-звериному:
— Да сгибла же она, божье мое солнышко!.. Люди! Люди! Проклятые вы все, не выручили, не сберегли. Убью! Всех! И тайгу сожгу, проклятую! Штоб все сгорело к такой-растакой матери!
Обшарил себя, ища спички. Нашел. Или показалось, что нашел. «Нате вам, проклятые!.. Што, жарко? Жарко, растуды вашу...» Упал, забился головой в землю, а видел, будто бегает по тайге, поджигает ее. В одном месте подожжет, в другом, перепрыгнет через огонь и мчится дальше. Ветер поднялся, жаркий, горячий. И сразу вспыхнула вся тайга. От земли до неба. Валятся вековые ели, шипит, трещит, воет дремучий лес. Дымно. Душно. Сноп огня бьет Захара в голову. И будто рвутся в голове какие-то нити. Рвутся и горят, как тонкие сухие травинки. Горят и не сгорают...
На следующий день на сгоревшую заимку случайно заехал лесничий
Захар в беспамятстве сидел возле мертвой жены, о чемто с ней говорил. Обессилевшая от отчаяния Полянка спала рядом, вздрагивая во сне и плача. Чуть поодаль на полтора-два штыка лопаты была вырыта яма: Полянка пыталась копать могилу, да не хватило силенок. Лопата с обгоревшей ручкой торчком стояла в яме...
Лесничий привязал лошаденку к дереву, разбудил девчонку. Спросил:
— Давно это?
— Вчера, — ответила Полянка. Й, посмотрев на отца, сказала: — А батя совсем как младень стал. Помрет, видно. И я небось помру. Чево мне одно-ой-то делать?
