Я тем временем натолкла в ступке листьев бесогонки, добавила цветов тысячелистника, дериглазки. Поганко затеплил уголёк на глиняной подставке. Я дождалась, когда уголёк зардеет, бросила на него щепоть порошка. К потолку потянулась струйка серого дыма, запахло горечью, глаза заслезились. Жилы на висках вздулись, в голове зашумело – ни один бес такого не выдержит.
Я снова склонилась над княгиней. Она как лежала бесчувственно, так и не двинулась. Нет, здесь не бесы, что-то другое. Что? Никогда не видела я таких пятен на лице. Красные, синие, чёрные – да, но чтоб зелёные. Отрава?
– Тётка Бабура, ты видела, как всё случилось?
– Никто не видел, – отозвалась от двери ключница. – А только сидела княгинюшка наша на ложе, румяная вся, киселька малинового с утра поела, да вдруг упала и не встаёт. Чернавки вой подняли. Князь прибежал, за ним я. Ещё склянка на полу валялась. Я её подобрала да на полочку поставила.
Бабура Жилятовна ткнула кочергой в стену, увешанную резными полками. На каждой стояло по десятку стеклянных пузырьков всяких размеров и видов. Поди угадай, про которую тётка говорит.
– Пальцем покажи.
– Да вон та. Вишь, какая прозрачная? Дорогая, верно. И водица в ней прозрачная. Купец киевский принёс. Гостинец для княгинюшки из самого Цареграда.
И в голове сразу прояснилось: Своерад! Так вот он зачем приходил – княгиню отравить. Поклонился ей пузырьком заморским, а в нём яд. На дыбу его! Всё расскажет.
Я откупорила склянку, понюхала. Хорошая ароматная жидкость, коей некоторые богатые неряхи себя мажут, чтоб в баню не ходить и чтоб никто этого не почувствовал. К нам на деревенский торг такую же привозили, просили за одну пузырчатую безделушку сорок беличьих шкурок. Только мы посмеялись. Зачем нам этакая дороговизна, если мы и умываемся, и в баню ходим? Торговец вздумал объяснять, что, дескать, для того она потребна, чтобы жёны мазались сим ароматом и вызывали в мужьях больше желаний, а батюшка ответил, что наши женщины и без всяких ароматов желание вызывают, и при этом так на маму посмотрел, что та зарделась.
Я капнула на запястье, решила посмотреть, что будет. Если в жидкости отрава прячется, я это почувствую. Отравиться я не боюсь, потому как бабка с детских пор всякими противоядиями меня пичкала. Ко мне теперь ни одна зараза не пристанет, даже если очень сильно захочет. А вот я пойму, от чего и чем княгиню лечить.
Но мазалась я напрасно. Время шло, а ничего со мной не происходило. Жидкость как жидкость. Я даже лизнула немного. Горько. Кончик языка защипало, но в беспамятство подобно княгине не впала. Получается, Своерад ни при чём? Тогда кто?
В одном я была уверена – без ромея тут не обошлось. Если его на одну дыбу рядом со Своерадом подвесить, мы много интересного узнаем. Всё, негодяй, поведает. И кто княгине яд дал, и зачем он меня похитить велел, и куда Макар телят не гоняет… Эх, бабку бы мою сюда, она и без дыбы во всём разберётся.
Я начала искать в памяти, что мне бабка об отравах рассказывала. Многое сразу вспомнилось; знания как бы в ряд выстроились, и я листала их, словно книжицу, отметая ненужные. Тётка Бабура и Поганко следили за мной, и у обоих в глазах таилась любопытность. А ещё на подоконник запрыгнула кошка. Выгнула спинку, потянулась и начала вылизываться. Мордочка милая, довольная, шёрстка гладкая. Хорошо, видимо, хозяева кормят… И тут я вспомнила.
– А какой кисель, говоришь, княгиня кушала?
Я глянула на тётку Бабуру, та замялась, пожала плечами.
– Да какой… Как и в прочие дни. Малиновый любит.
– А кто ей подавал?
– Да кто… Я подавала. Всегда я подаю.
– А чашка после него где?
– Да где… Помню что ли? За всем не углядишь.
– Вон она на стольце стоит, – пришёл ей на помощь Поганко. Он взял глубокую серебряную чашку и протянул мне. – Даже сейчас малиной пахнет.
На дне ещё плескалось немного киселю. Я лизнула – вкусно, лишь язык вяжет немного. Дома у нас такой же киселёк готовят. Мы садимся вокруг стола, мама берёт ендову, разливает по чашкам и ставит перед каждым. Первая отцу, он глава семьи, ему и честь первая. Вторую мне, я самая младшенькая, мне расти и взрослеть, далее сёстрам по старшинству. Я прикладываюсь к чаше: такой вкуснотищи нигде не отведаешь! А если добавить листьев разных, то возникают оттенки, и по каждому оттеночку понимаешь: это смородина, это вишня, а это и вовсе мята… Я снова лизнула. А вязкость такую только Горюй-трава даёт. Бабка говорила, что если отравить кого хочешь, то лучше этой травы не придумаешь, ибо нет против неё спасения.
Я вскочила и метнулась к двери. В сенцах толпились все, кого я из комнаты выгнала – мужи нарочитые, знахарки, князь – ни один не ушёл. Я отыскала взглядом Перемышля Военежича, он из них самый крепкий духом, и сказала:
– Вели, воевода, гридям с реки водорослей принести. Да поживее.
