Взгляд его стал мягче, дышать стало легче, но рубаха моя меж лопаток намокла. Ужас! Я когда против медведя с рогатиной выходила и то так не потела.
– Ты девка разумная, – успокоившись, заговорил князь, – так, может, скажешь, что дальше делать?
Это я могу. Что ж не смочь? Поверит ли только.
– Ромей во всём виноват, – выдала я без задумки. – Он яд дал, он отравить велел.
Князь долго молчал, жевал губы, взял зачем-то светец, подержал, поставил на место и лишь после этого ответил:
– На ромея не наговаривай. Он гость мой. Гость зла не учинит.
– А то как же, не учинит, – заспорила я. – Призови его к ответу, поспрашивай. На дыбе во всём сознается.
– На дыбе и ты во всём сознаешься. По одному подозрению кости ломать – ни в чём истины не найдёшь.
Вот как? Однако неправа я была, когда решила, что Благояр Вышезарович в гневе предвзят. Злоба злобою, а правда правдою. Такой государь достоин уважения. Но от своего я никогда не отступаю.
– Тебе, князь, истина дороже или жена любимая? Тётка Бабура всё бы рассказала, да упустил ты её. Твоя вина! Теперь спрашивай с того, кто явно тебе недруг. А уж недружественнее ромеев никого для нас нет.
Благояр Вышезарович только головой качнул. Вроде бы согласился, но мнение своё не поменял. И не поменяет. Не мне, пичужке лесной, чирикать в ухо дикому туру.
– Ладно, не хочешь ромея… – пошла я на попятную. – Купец есть в городе, Своерадом кличут. Где живёт – знаю. В то утро он княгине водицей душистой кланялся. Не в ней отрава была, ну да и здесь не всё просто. Его пытай.
Князь отмахнулся.
– Иди. Подумаю.
И я пошла. Уже на пороге я вспомнила про толстопузого друга Своерада и предложила на худой конец пытать его, но Благояр Вышезарович даже головы не поднял, только хмыкнул. Зачем, спрашивается, совета просил?
В амбаре меня ждал Поганко. Он сидел возле погасшего очага, тёр пучком травы начищенный до медного сияния котелок и отбивал зубами плясовую. Чего это он? Замёрз или испугался кого? И то, и другое подходило вполне, но холод я тут же отвергла, ибо в амбаре стояла такая духотища, что хоть сейчас в ледник беги отдыхиваться. Значит, страх всему причина. Странно, Поганко мальчишка смелый, абы чем его не напугать. Тут либо из гридей кто подзатыльников надавал, либо бесы дворовые набезобразили.
Я присела рядом на лавочку и спросила:
– Что случилось?
Поганко лишь быстрее зубами застучал и понурился. Что ж, не хочет говорить, не надо. Хозяин – барин. Тогда я решила отвлечь его от дурных мыслей и взялась выкладывать последние вести.
– Княгиню тётка Бабура отравила, больше некому. Вот ведь змея, правда? А по виду не скажешь. Поймать её надумали, да сбежала она. Ищут теперь. А ещё я хотела, чтоб ромея на дыбу вздёрнули, да князь не позволил. Говорит, гость. А какой он гость, коли чёрное замыслил? Нет, они с тёткой Бабурой из одного помёта выходцы. Ну да придёт их время, поскрипят косточками под грузом…
Поганко начал петь. Я оторопела: вот те на. Пел он громко, перевирая слова и мотив, и вообще, не пел, а орал, как кошки по весне, и мне очень захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым, успокоить. Я даже потянулась за полешком, но вдруг обратила внимание, что по щекам его катятся слёзы, а глаза косят в тёмный угол за ларем. Что он там видит? Мне самой стало страшно. Я нащупала под понёвой подарок дядьки Малюты, шагнула к ларю и рявкнула в голос:
– А ну, кто там прячется? Выходи!
Темнота в углу зашевелилась, подалась вперёд – и наружу выбралась Бабура Жилятовна. Я охнула: вот где злыдня прячется! Гридней скорее звать, пусть хватают. Но ключница наморщила крючковатый нос и просипела:
– Лебёдушка, не выдай.
16
Нет ничего хуже ожидания. Если б я знал, что отче Боян забудет о нас, назад бы не торопился. Можно было воспользоваться Ершовым гостеприимством, пожить под его крышей, пирогов поесть, благо ради нас Ёрш наобещал всего и помногу. Но я, как и после случая с Милонегом, от обещаний его отказался. Слишком уж быстро он их забывает. Собрали мы пожитки, вскинули узлы на закорки и проторенным путём двинулись на Голунь.
По дороге Малюта поведал, какая беда с нашей дружиной приключилась. Рассказал, как пришёл ромей со своими наёмниками, как сечу учинили. Никогда ещё русы боя не избегали, но слишком уж неравными силы оказались, почти вся дружина полегла, а те, кто остался, от ран едва на ногах держались. Я обвёл глазами каждого: Горазд и Горыня – два брата, Добромуж, Тугожир, Борейка и сам Малюта – шестеро от трёх десятков. Больно такое осознавать.
– Поначалу мы в дальней деревеньке схоронились, – вздохнул кормщик. – Думали оклематься да на полночь идти, до ильменьских словен. Помнишь разговор наш?
Я кивнул.
– Вот. Тебя увидеть живым не чаяли. Не осмелился бы ромей напасть на нас, покуда ты жив. Но пришёл отче Боян и велел сюда отправляться. Дескать, ты здесь нас искать будешь. Ну и чудо. Не верил я словам его, однако не обманул волхв. А девку, ты уж прости, Гореслав, я отпустил. Дал ей нож – и в Днепр. Пусть, думаю, лучше потопнет, чем ромею достанется. Жаль её, хоть и дерзкая была, ну да вдруг выплыла.
– Выплыла, – сказал я.
