Лань ушла от него, когда Давид начал печатать главы биографии Стана. Доверяя ей во всем, Давид, однако, скрыл от нее задуманное им в этот раз. Потом, когда все стало на свои места, они не искали друг друга, полные ложной гордости и взаимной обиды.
— Красивая, — заключила Крис, ставя фотографию на место.
Утром Давид узнал от полного группенжандарма о смерти Скавронски. Группенжандарм положил перед Ойхом уже знакомую ему рукопись.
— Это ваша писанина?
— Нет, не моя, — сказал Давид, подобравшись внутренне.
Группенжандарм пристально смотрел на него, и Давид уверенно встретил его взгляд. Жандарм сморгнул и отвел глаза.
— Это было в номере у вашего приятеля, — нехотя сказал он. — Вы не знаете, где он мог взять эту дрянь?
— Не знаю, — отрезал Давид. — Спросите у него самого.
— Кого? Покойника? Группенжандарм откинулся в кресле.
— Не делайте удивленного лица, — насмешливо посоветовал он. — Вы знали о смерти Скавронски еще на рассвете. Дайте записочку, что вам передала горничная!
— Я ее сжег, — ответил Давид честно.
— Прекрасно, — неопределенно отозвался жандарм. — Значит, вам неизвестен автор этой писанины?
— Почему бы вам не предположить, что это написал сам покойный?
— Это исключено, — отрезал Группенжандарм. Он был правопорядочным гражданином и не мог этого написать!
— Мне трудно спорить, — усмехнулся Давид. — Я ведь не знаю, что в рукописи.
Ему пришлось снова выдержать испытующий взгляд жандарма.
Давид равнодушно оглядывал зал.
Люди вели себя так, словно ничего особенного не происходило. Словно существовали негласные правила, обязывавшие людей жить обычной жизнью, не замечая паучью сеть патрулей, нелепые смерти и безумные попытки побегов. Безликие жандармы в гражданских костюмах в глаза не бросались — сказывалась их многолетняя выучка.
Дух был на обычном своем месте и, судя по аппетиту, чувствовал себя отменно.
— Вы уже знаете, что произошло с вашим приятелем? — заговорщицки шепнул он.
— Да, — сдержанно отозвался Давид, с удивлением обнаруживая отсутствие за столом Бернгри и Блоха.
— Ужасно, — затряс головой Дух. — Такой приятный молодой человек и вдруг — такое!
— Вы не знаете, где мои друзья? — спросил Давид.
— Они живут на третьем этаже? — уточнил Дух. — Да.
— Разве вы не знаете? — удивился Дух. — Все писатели, живущие по пятый этаж включительно, проходят обследование в Больничном Центре, Нет, это удивительно, не было еще государственного руководителя, который бы так заботливо относился к интеллигенции, вы не находите?
Давид промолчал.
— Генерал Стан — незаурядная личность, — продолжал старичок. — Признаться, я не ждал от него такого внимания к нам.
Ойх удивленно взглянул на витийствующего Духа. Старичок оживился, выцветшие от старости глаза его налились живым блеском, он даже отставил тарелку в сторону.
Давид вдруг вспомнил тот живой скелетик, каким выглядел Дух в лагере. Выжигая на нарах клопов, Дух вот так же увлеченно со ссылками на авторитеты предсказывал падение диктатуры полковника Огу и неизбежную гибель диктатур вообще. До чего же непримиримый был в лагере старичок! Помнится, однажды он угодил в карцер за то, что не снял лагерного кепи перед начальником лагеря, дерзко заявив тому, что высокий дух человеческий всегда свободен и никакими колючками невозможно оплести вселенную человеческого «я». С этого времени и пристало к нему прозвище Дух, данное кем-то из неумирающей и в адских условиях породы остряков.
«Что же делается с людьми? — мысленно изумился Давид. — Неужели сытость ломает человека более всех бедствий и несчастий на свете? Происходит что-то страшное, если ломаются такие, как Скавронски или этот седенький несгибаемый старичок».
