...Груженные ракушкой лодки стремительно неслись по чуть потемневшей реке. Я сидел с Дынгаем в его оморочке, в которой не было никакого груза. Вся добыча лежала в большой, похожей на бат, долбленой лодке Акима Дятала, который сидел на корме и неторопливо правил коротким веслом.
Навстречу стремительно неслись скалистые сопки, то совершенно голые, то поросшие густым лесом. Вдруг за кривуном послышались голоса.
— Гляди, — крикнул Дынгай Никифору, — там кородеры!
В это время к реке вышел высокий белокурый парень с накомарником на лице.
Дынгай узнал его.
— Здоро́во, Тимофей Петрович, — с удачей?
— Здоро́во, Василий Карпович, не жалимся!
Он поднял сетку, и его покрытое густым загаром лицо заулыбалось.
— А у вас как? — спросил он.
— Тоже не жалимся! — ответил Дынгай.
Это, оказывается, были заготовители коры бархатного дерева, или, как их тут называют, охотники за бархатом, — люди не менее интересной профессии, чем ловцы даурской жемчужницы.
— Причаливай, покурим! — пригласил Тимофей Петрович, но Дынгай не согласился, сославшись на позднее время.
— Через часок мы тут управимся и вместе пойдем в Ключевую, — настаивал Тимофей Петрович.
— Ладно, пускай Никифор с Акимом идут в Ключевую, а мы посидим, покурим, — сказал Дынгай и, обращаясь ко мне, добавил: — Тебе, однако, надо и кородеров повидать.
Я, конечно, согласился.
Еще прежде я слышал, что в этом районе работают бригады охотников за бархатом.
Кора амурского бархата вполне заменяет пробку и очень высоко ценится.
Еще в тридцатых годах, когда в дальневосточной тайге началась плановая заготовка бархатной коры, наша страна получила возможность освободиться от импорта дорогостоящей пробки.
Немало золота ежегодно сберегают нашему государству заготовители коры амурского бархата, снабжая им многие отрасли промышленности.
Дальневосточная тайга очень богата этим ценнейшим красивым деревом. К сожалению, растет оно очень разбросанно. Обычно его ищут долго, шагая от дерева к дереву. Чаще всего амурский бархат попадается в гористых местах, в долинах рек, в распадках.
Нужно обладать специальными навыками, чтобы безболезненно для дерева снять со ствола довольно толстую серебристо-сизую морщинистую кору. Причем снимают ее гладко отполированной деревянной палкой с заостренным концом. Я вспомнил искателей женьшеня, которые тоже никогда не прикасаются к корню жизни металлическими предметами, а выкапывают его костяной или деревянной палочкой.
На делянке, где трудилась бригада Тимофея Петровича, стояли деревья с оголенными у основания стволами. Оказывается, что деревья ничуть не страдали от этого, а продолжали свою жизнь, устремив в светлое небо пышные темно-зеленые кроны.
Вот бригадир подошел к старому дереву с широким, в два обхвата стволом и острым концом палки сделал два — сверху и снизу — глубоких надреза. Потом сделал продольный надрез, и кусок коры, величиной в метр, немного отстал от ствола. Теперь уже не представляло труда отодрать ее. Кора снималась ровно, эластично, источая розоватый пенящийся сок.
Пройдет несколько лет, и на голом месте снова нарастет слой дорогой, пружинистой коры, которая заменяет пробку...
— Ну вот и вся механика, — сказал Тимофей Петрович, переходя к другому дереву. — А если сплошь драть кору, то дерево быстро погибнет.
Я поинтересовался, откуда прибыли сюда, в таежный район, полный чудесной романтики, эти замечательные работники, в руках у которых спорилось любое дело. Тимофей Петрович сказал:
— Переселенцы мы. Во время Отечественной, когда немцы заняли наше Полесье, многие крестьянские семьи успели податься на Дальний Восток. Приехала тогда и наша семья. Я в то время еще совсем мальчонком был. Ну, а за эти годы, что живем тут, уже совсем освоились, тайгу полюбили. Наши полесские везде работают — и на заготовке бархатной коры, и на рыбалке, а кое-кто и за пантовым изюбрем по тайге бродит. Одним словом, здесь есть где развернуться. Такое, знаете, кругом богатство, такая красота! Чувствуешь, что крепнешь здесь, потому что тайга, знаете, слабых не любит. Вот мы и подтягивались, а ныне, видать, уж так подтянулись, что не отстаем от коренных жителей.
— Верно, Тимофей Петрович, не отстаете, — сказал Василий Дынгай, которому очень понравились слова Тимофея. — Нынче, сам видишь, — обратился он ко мне, — никакой разницы: что русские, что нанайцы — все мы таежники. Ты там скажи кому надо в Москве, что ли, пускай гораздо больше людей сюда приедут, не пожалеют. Верно, Тимофей?
Тот блеснул своими большими глазами:
— Верно, Василий, жалеть не придется!
Мы двинулись в путь, когда сгустились сумерки и чудовищно запылал закат. Лес на вершинах сопок сделался багровым. Лодки наши неслись по сумрачной, подожженной закатом реке и выглядели, должно быть, очень красиво. А воздух с каждой минутой остывал, насыщаясь живительным ароматом тайги.
Так кончилось это путешествие за чудесной даурской жемчужницей. Однако ни я, ни Василий Карпович Дынгай в тот вечер еще не знали, что вскоре нам снова придется встретиться на берегах далеких таежных рек.
