— Еще двое. Ну, на самом-то деле всего один. Латиноамериканка. Мистер Каплан скончался прошлой ночью. Парень вчера тоже умер. А миссис Айверс умерла во сне. В живых остались только четверо.
— Трое, — уточнил полицейский.
— Ах да. Правильно. Осталось трое. Латиноамериканка там, внизу. Мы не могли заставить ее двинуться с места, и никто из нас не знает испанского. А вы?
— Нет. Извините.
— Я Бет Фелпс, а он Джек… — Она не могла вспомнить его фамилию и покачала головой.
— Джек Томашек, — подсказал он.
Арти опять представился, но Сестра Жуть спросила:
— А почему вы сидите не здесь, наверху, а там, в подвале?
— Там теплее, — ответил ей Джек, — и безопаснее.
— Безопаснее? Это почему? Здание старое. Если его снова тряхнет, все это свалится вам на головы.
— Мы только сегодня вышли наверх, — объяснила Бет. — Парень — ему было около пятнадцати, думаю, — был самым крепким из нас. Он был эфиопом или кем-то вроде того и почти не говорил по-английски. Он вышел поискать еды и принес несколько банок тушеной говядины, кошачьей еды и бутылку вина. Но… они выследили его. И нашли нас.
— Они? — спросил Арти. — Кто они?
— Трое. Так обожжены, что трудно разобрать, кто из них мужчина, а кто женщина. Они пришли за ним сюда — с молотками и розочками от бутылок. У одного был топор. Они хотели забрать нашу еду. Парень подрался с ними, и тот, с топором…
Голос Бет дрогнул, глаза остекленели и уставились на оранжевый огонек зажигалки в ее руке.
— Они обезумели, — сказала она. — Они… они были бесчеловечны. Один из них порезал мне лицо. Думаю, я еще счастливо отделалась. Мы сбежали от них, и они забрали нашу еду. Не знаю, куда они ушли. Но я помню… от них пахло… словно горелыми чизбургерами. Не смешно? Но именно так я и подумала — горелыми чизбургерами. Поэтому мы стали прятаться в подвале. Теперь уже невозможно понять, что еще может случиться наверху.
«Вы не знаете и половины того, что случилось», — подумала Сестра Жуть.
— Я пытался отбиться от них, — сказал Джек. — Но мне кажется, я больше не в боевой форме.
Он повернулся к ним спиной, и Арти с Сестрой Жуть вздрогнули. Спина Томашека от плеч до пояса представляла собой багровую гноящуюся массу обожженной ткани. Он опять повернулся к ним лицом.
— Худший дерьмовый солнечный ожог, который когда-либо получал этот старый поляк, — горько улыбнулся он.
— Мы услышали вас наверху, — сказала им Бет, — и подумали, что те твари вернулись. Мы поднялись, чтобы разведать, и поняли, что вы едите. Послушайте… Латиноамериканка тоже не ела. Можно, я возьму ей немного хлеба?
— Покажите нам подвал. — Сестра Жуть встала. — Я открою ветчину.
Бет и Джек повели их в вестибюль. Сверху лилась вода, образуя на полу большую черную лужу. От вестибюля пролет деревянных ступенек без перил спускался во тьму. Лестница опасно шаталась под их ногами.
В подвале действительно было теплее, всего на пять-шесть градусов, но изо рта все равно шел пар. Каменные стены еще оставались целы, а потолок почти не поврежден, если не считать нескольких трещин, через которые дождевая вода просачивалась вниз.
«Это старое здание, — подумала Сестра Жуть, — а тогда строили не так, как сейчас. Через равные промежутки потолок поддерживали каменные опоры, некоторые из них покрылись трещинами, но ни одна не обрушилась. Пока не обрушилась».
— Вот она.
Бет прошла к фигуре, прижавшейся к основанию одной из колонн. Черная вода стекала рядом с ее головой. Девушка сидела в растекающейся луже зараженного дождя и что-то держала в руках. Зажигалка проводницы погасла.
— Извините, — сказала Бет. — Трудно держать, потому что она нагревается, и мне не хочется тратить бензин. Это зажигалка мистера Каплана.
— Что вы сделали с телами?
— Мы убрали их подальше. Тут много коридоров. Мы оттащили их в конец одного из них и там оставили. Я… я хотела произнести над ними молитву, но…
— Что «но»?
— Я забыла, как надо молиться, — ответила она. — Молитвы… кажется, теперь не имеют большого смысла.
Сестра Жуть что-то промычала и полезла в сумку за пакетом с ветчиной. Бет наклонилась и протянула латиноамериканке бутылку с элем. Дождевая вода попала ей на руку.
— Вот, — сказала Бет, — немного питья. Эль дринко.
Латиноамериканка издала хнычущий, жалобный звук, но не ответила.
— Она так и сидит здесь, — пояснила Бет. — Вода попадает на нее, но она не переходит на сухое место. Хотите есть? — спросила она латиноамериканку. — Кушать, есть? Боже, как можно жить в Нью-Йорке, не зная английского?
Сестра Жуть стянула с ветчины почти весь пластик. Она оторвала кусочек ломтика и встала на колени около Бет Фелпс.
— Посветите еще зажигалкой. Может, если она увидит, что у нас есть, нам удастся сдвинуть ее с места.
Вспыхнула зажигалка. Сестра Жуть взглянула на покрытое волдырями, но все еще милое лицо латиноамериканки, которой, вероятно, было не больше двадцати лет. Длинные черные волосы обгорели на концах, и там, где локоны были выжжены, виднелась кожа. Девушка не прореагировала на свет. Ее большие влажные карие глаза были устремлены на то, что она держала в руках.
— О, — слабо охнула Сестра Жуть. — О… нет.
