Остальное время Ребекка лежала в кровати и думала о том, что чудовищно голодна и ей нужно, чтобы ей принесли китайскую утку. Еще она думала о том, что весь мир состоит из молодежи с пятнадцатью тысячами долларов в год. Она хранила под кроватью несколько номеров старых «Плейбоев», которые ей давал Майкл; рассматривала больших красивых девушек на фоне пальм и волн, теребила гениталии и думала, что могла бы стать фотомоделью. Большие женщины нужны для работы, маленькие — для любви, сказал ей когда-то ее отец. Она не очень ему верила, но когда он умер, верить было во что-то нужно.
Майкл был у нее уже несколько лет, но появлялся редко. Он профессионально играл в карты в Вегасе или Атлантик-Сити, а если приходил, просил погладить его по спинке. Он снимал для этого мотель, и Ребекка, согласуя подобные расходы с его деньгами, считала, что мог бы снять и квартиру. Он хорохорился, говорил о любви — она была у него в гостях один раз, это оказалось лавкой старьевщика. Майкл долго рассказывал о своих родителях и потом подарил на ей память набор бижутерии: дельфины, часики с буквами, волшебный ключ…
Она обиделась раз и навсегда, она почувствовала, что им пора расстаться. Он сказал, что уезжает навсегда в Неваду, но часики с буквами она в этом случае должна ему вернуть. Бека протянула в ответ ему эти часики, и он овладел ею так, как этого может пожелать любая барышня. Он ударил ее по щеке своей картежной ладонью, и она поняла, что нужно гордиться всем, что у тебя есть, и вообще смотреть на вещи пошире. Она стала надеяться на будущее и украшать свою задницу большими, почти детскими трусами, потом надела G-стрингз, потом какая-то девочка посоветовала ей носить колготки и совсем забыть про трусы, и она делала так и носила одежды, подчеркивающие обнаженность ее овалов. Это подарило ей немного больше внимания со стороны мужчин и женщин, но внутреннее по-прежнему казалась важнее.
Лизонька попыталась проникнуть в сущность ее недовоплощенности, и Ребекка тут же ответила:
— Он умер от рака легких. Теперь я могу делать, что угодно. Пожалейте меня. Кто может? Я могу взорвать Всемирный Торговый Центр. Так делают все на свете. Вы тоже подлые, но мне с вами интереснее. Сколько пальцев входит? Тебе нравится?
Толстая гладила девочку, понимая, что удочеряет очередного ребенка. С ней это бывало часто: Гена, Саймон, прочие. Только Грабор немного выбивался из этого списка.
— Я очень волнуюсь за него, ничего не понимаю. Я знаю, что он уже на свободе… Бекки, а когда он умер?
— Дай мне побыть маленькой.
— Будь маленькой. Попробуй уснуть. Сейчас моя бабушка запоет. Грабор придет — бабушка запоет. Мы все станем маленькие-маленькие. И бабка будет петь «Ой маю я чорнi брови, маю карi очi, чом ти мене, козаченьку, любити не хочеш?» Долго будет петь. Я уже слышу. Господи, где он купил такие полосатые простыни? «Як ти хочеш, дiвчинонько, щоб тебе любити, зроби мiсток через ярок, щоб добре ходити!» Слышишь?
— Да, Лизонька, слышу. Это по-португальски?
Возле русского магазина выставили пластиковые столики, за которыми сидели Василий Иванович, его брат Андрей, Витя Хивук, Костя из Перми и Грабор. Они радовались первому солнышку, пили пиво и слушали истории о чекистах в Ньюарке. Грабор выглядел невыспавшимся и помятым.
— Болезнь… Лучшее слово — болезнь. Ксенофобия, клаустрофобия, водобоязнь… Им все кажется грязным. Он моет руки при каждом удобном случае. Вот ты, Василий, ты все время пьешь. А он все время моет руки, — рассказывал Грабор о своих новых знакомых.
— Ну и какая от этого радость?
— Большая радость, Василий. Радость чистоты. Работники торговли должны мыть руки.
— Я не работник торговли, — обиделся Лопатин. — Я свободный предприниматель в свободной стране.
— Этого, Вася, ты бы мог не говорить. Это мне понятно. — Грабор дюжинно вздохнул. — Мы все свободные капиталисты. Копченый (я тебе говорил), и зовут его лейтенант Коллинз, и он всегда моет руки. Куда-нибудь нужно идти, а он: «извините, я на секундочку». И уходит на полчаса. Я сначала не верил, специально ходил в туалет. Он стоит: мылит-мылит. Я так и зашел — со стаканом виски.
— Ты же виски не пьешь, — резонно заметил Василий.
— Бьют — беги, дают — бери.
— Они тебя не били?
— Не успели. Я их вовремя развеселил.
Хивук, развалившийся в пластмассовом кресле, вытянул ноги в обшарпанных мексиканских сапогах, заправленных под джинсы. Странная для этих мест форма одежды: пока еще никто не пошутил на эту тему.
— Я сегодня по CNN видел, — подтвердил он. — Похитили президента компании «Эксон», нефтяника. Бывшие полицейские. Они лучше всех знают, как это делается.
Мужики хмыкнули, только Костя из Перми по-прежнему оставался то ли в задумчивости, то ли в злобе: бесцветные глазки на скуластом личике, ноздри, выставленные наружу, пони-тэйл из белесых волос. Когда он разговаривал, на уголках его губ скапливалась какая-то желтоватая слизь. Его прозвали Тикмэном из-за того, что его три раза за эту весну укусил клещ.
