— Не надсмехайся над миром, — сказал он Лизоньке в конце концов. — Кажется, он хитрее. Я, к примеру, всегда хотел дойти до последней вершины глупости. Казалось бы, что может быть проще? Всё, я дурак, дурак, а не олень фаршированный. Но не получается ни фига. Я не могу становиться еще глупее, еще глупее, еще глупее… Куда глупее? Мы конечные люди даже в тупости, — это смешно, смешнее смешного. Мы слишком стыдливые, что ли… Взаимопередающие, общественно безопасные… Никуда не денешься: память крови. К
— А по-моему, Грабор, ты абсолютный дурак. Ты зря так расстраиваешься.
— Не ссорьтесь, — сказала Ребекка. — Сегодня грустный день.
— Что эта ковырялка у нас делает? — спросил он Лизу по-русски. Ему пришла в голову новая мысль, и он не стал дожидаться ответа. — Нам нужно сделать переливание крови. Тебе перекачать мою, а мне твою. Вот это секс, а остальное так, игрушечки. Потом я буду вздыхать и приговаривать «девочка, девочка, меня послали за рассадой»…
Лизонька не отвечала, но даже не делала вида, что задумывается.
— Может, отсосем из этой дурочки? Не надо медлить. Помчались. В доме есть какие-нибудь трубочки? Провода?
— Открой дверь, — кивнула Лиза. — Тебе новый галстук принесли. Видишь, как ломятся.
— Сама открывай. Ты хозяйка.
За дверью колотилась какая-то эмоциональная женщина, ее можно было довести до эпилептического припадка, выждав еще минут пять-семь. Фредерика? Колбаса? Грабор знал, что в полицию сегодня не поедет. Он сознавал свою полную сегодняшнюю невиновность. Можно ли это себе позволить?
— Нет прощения. Нас нет дома. Где нежность, учтивость? Где сочетания звуков? Все равно не открою. Давай вызовем полицию. Отличная мысль.
Он потянулся к телефону и понял, что не помнит трех привычных цифр. Его деды на старых фотографиях стояли по стойке смирно, в шинелях, с Георгиевскими крестами. Бека Мария обхватила голову мелкими пальчиками. Казалось, так много их было в ее волосах, так много… И все они шевелились, и не находили нужной ритмики.
В дом ворвалась взлохмаченная немолодая женщина с розовыми пятнами на лице. Ее халат, пахнущий утюгом и дезодорантом, был намного выше колен и обнажал южные, загорелые ноги. На эти ноги Грабор и уставился: халатик, туфли, что за притон? С места никто не поднялся, только Бека углубилась в проем окна, сбрасывая пепел.
— Здравствуйте, — сказал Грабор.
— Я понимаю, что идеала нет, — начала женщина. — На земле много людей. Самых разных. Я долго живу в этом городе. Я видела страшное. Я дружила с Черными Пантерами. Я против Вьетнама. Я за свободу. Мы собрались и победили. Мы шли маршем с Юга. Я танцую рок-н-ролл. Но ведь я дама, женщина! Я мать двоих детей, черт бы вас подрал. У меня дочка работает в две смены. — Дама перевела дыхание, взяла со стола сигареты, не спросив разрешения. — Она страшненькая, большой нос… Ну, не получилось, не получилось… Я вот что вам скажу, — идеала нет! Нет! Я вас немного старше. Посмотрите на себя, где ваши идеалы? Что с вами разговаривать?
— Ну и не разговаривайте.
— Я не разговариваю, а объясняю. За ней ухаживает мальчик восемь лет. Восемь лет. Хороший мальчик, из приличной семьи. Работает кондуктором на междугороднем. Объездил весь мир. Бреется налысо, но это его дело. Он хорошо одевается, он целовал мне руку. У него в семье все хорошо. Итальянец, что с него взять, итальянец… Я терпеть не могу итальянцев! Если бы с Севера, еще ладно, но он итальянец. Он думает про футбол. Он не играет на бирже. Он ничего не может решить. Он делает намеки. Он не может делать намеки. Вы знаете, кто его отец? Вам не нужно знать этого. Вы молодые, свободные… Он коммунист, он рисует на стенах… Восемь лет, восемь лет… Представляете себе? Он приходит в гости и просто жрет… Почему, я тоже хожу на выставки…
— Здравствуйте, — сказала Лизонька дружелюбно. — Я тоже дама.
— Вы не дама, — оборвала Толстяка женщина. — Вы проститутка. В Калифорнии все проститутки. В Нью-Йорке — дамы, в Калифорнии — проститутки. Так говорил мой муж. Он был жесток, но знал толк в женщинах. Смотрите, это его пальцы. Смотрите, смотрите. — Она раздвинула пушистые створки халатика, ничего, кроме бретелек лифчика и цепочки с золотым крестом правильной формы, видно не было. — Это мой муж, — повторила она. — Вот вы сколько времени женаты?
— Мы блядуем, — ответил Грабор. — На нас креста нет.
— Не лгите мне. Вы — вор. Вы воруете на международных линиях. Я знаю. Кредитные карточки проверяют при посадке. Вы покупаете часы на просроченные ворованные кредитные карточки. Вы покупаете их чемоданами. Командир самолета заключает брачные соглашения. Даже на корабле. Даже на воздушном корабле. Вы смотрели «Титаник»? Вот это женитьба, такую женитьбу я понимаю. Я понимаю ваш жаргон. Я знаю, зачем живу. Но зачем фотографироваться голыми? Зачем голыми? Вы думаете, вас никто голыми не видел? Это даром никому не нужно. Это унизительно. Это унизительно для женщины. И потом все смотрят, обсуждают. Я хожу в солярий. Это смерть.
